Со дня рождения выдающейся  печорской  сказительницы Маремьяны Романовны Голубковой  (1 марта 1893г. – 8 сентября 1959г.) исполнилось 120 лет. Она знала и мастерски импровизировала более 400 плачей, причетов, песен, пословиц, частушек и других произведений русского фольклора. В 1939 г. вышел сборник “Печорский фольклор” Н.Леонтьева, где широко представлено творчество М.Р. Голубковой. Произведения М.Р. Голубковой расцвечены бесценными жемчужинами самобытной русской народной речи. В 1946 г. Голубкова была принята в члены Союза писателей.

   В творческом содружестве с Леонтьевым Голубкова создала автобиографические книги “Два века в полвека”, “Оленьи края”, “Мать-Печора”, “Слово –  силушка большая”, где судьба печорской рыбачки реалистически показана с использованием русской народной лексики Севера.

*  *  *

Прокатится весна теплая,
Растают снеги белые,
Размоют льды сожженные,
Пробрызжут реки быстрые,
Прогремят ручьи глубокие,
Пройдет наша мать-Печора.
Прольется вода вешняя
Вниз по быстери до синя моря,
Поплывут легкие стружечки,
Поедут все во лодочках
На гулянье да на веселье
по вешним тихим заводям
Со песнями да баснями.
Кто сбежит-то с гори вода,
Приобрежутся берега круты,
Приобсохнут луга зеленые,
Разрастутся луга пушистые,
Расцветут цветы лазоревые,
Разнесут духи анисовые,
Раскрасива тогда Печора.

*  *  *

Мать-Печорушка –
Всем рекам река:
Кто на ней живал,
Тот все сам видал,
А кто не был у нас –
Просим в добрый час,
Не на час, не на денечек, –
Приезжать на годочек,
Хлеба-соли кушать,
Песенок послушать.

*  *  *

Посередке тундры Большой Земли
Не пыль в поле подымается,
Нарьян-Мар чудный город разрастается.
Разостроился нов-хорош город
Добрым людям на дивованье...
Из Москвы идет в Нарьян-Мар город
Путь-дорожечка прямоезжая,
Прямоезжая да прямолетная.
Что по этой-то путь дорожечке
Приезжают, приезжают к нам смелы соколы,
Смелы соколы да наши летчики.
Что из наших далеких краев,
Из далеких краев, из больших городов
Приплывают к нам в Нарьян-Мар город
Богатые корабли черненые.
И знают все от старого до малого,
Что стоит на Печоре Нарьян-Мар город.

Фрагменты повести “Мать-Печора”

   Широка, долга и славна мать-Печора – золотое дно. На две тысячи верст по дремучим лесам, по глухим болотам пролегла она от юга к северу. Свой зачин берет она вместе с Камой и Вычегдой из одних потаенных ключей.

   Не иначе, как в этих самых ключах бьет та живая вода, от которой мертвые оживали, раны у людей зарастали. Про нее наши прадеды сказки сказывали, да только по сказкам ее и знали. А она в здешних родниках хоронилась, серебряными ручьями да гремучими речками вытекала в преславные русские реки – Волгу, Двину, Печору – и поила наш русский народ богатырскою силой, нерушимым здоровьем да еще необоримым упорством.

   От матерого водолома трех рек бежит Печора, с роздыхом в излучинах, с роздумью на синих тишайших переплесьях. А чуть минует  Якшинское  сельбище – переменится Печора повадками и норовом. Не признать здесь нашу реку-скромницу. Пляшет река по перекатам, несется без удержу по порогам. Гдето ниже Шугора подходит она близко к Сибирскому Камню, мечется ему чуть не под ноги, а потом шарахнется в сторону и уходит к своим подругампопутчицам – Усе, Ижме, Цильме. Отдают они ей свою воду без торга и без расчета:

   – На, бери, у нас не убавится!

   Набирает мать-Печора глубину, прибавляет ширину к ширине и мчится дальше, крутые берега обрывает.

   Тысячи безымянных ручьев и речушек прогремят по берегам Печоры. Без меры и счета прольется в Печору ключей-родников. В самой красе и шири проходит река мимо нашего Нижнепечорья и выносит свое многоводье к студеному морю.

   Ой, ты, море океанское! Сколько удалых голов ушло в твои бескрайние воды! Сколько парусов уплыло в невозвратные пути-дороги – на Вайгач, на Колгуев, на Обь да Енисей, да на далекий Грумант! С великими трудами разведывал русский человек твои воды, искал новые берега. Неприветливы твои холодные волны, а печорцы и прежде не хотели променять тебя на самые теплые моря. Чем же ты, морюшко, славишься, что вознесли тебя, в песнях пропели и в простой печорской помолви всякий час добром поминают? Разве не стоит над тобой студеный туман да морок? Не падают холодные, как снег, дожди? Не поднимает лютая буря убойную волну?

   Нет, грех правду утаивать да людей обманывать. И доброго, и худого – всего довольно в нашем Баренцевом море. Знаем мы и погожие дни. Лето стоит в самой красе — с теплынью, солнышком и всякой благодатью. Знаем мы и другую пору. Навалится кислая осень, живую летнюю красу ветры буйные сдуют, дожди частые зальют.

   В ту пору отлетает от моря залетная птица. Пустеют реки и озера, плавает по ним густая, как студень, шуга. По тихим заводям на синем море ходит осеннее непогодье. По широким просторам ярится хмельной ветер, шатается недобрая стоячая волна. В ту непогожую пору не дай Бог заплыть карбасу в широкие наши зарубья. А все равно рисковые печорцы заплывают!

   Нынче на Печоре устроено надежное затулье от лихой морской непогоды.

   Вблизи моря стоит теперь город, а при нем корабельная пристань. Стоит вблизи от устья Печоры и выход в море охраняет Красный город – Нарьян-Мар.

   Новые города на Печоре, новые люди, новые песни...

   ...Заканчивалось затяжное заполярное предвесенье.

   Пропылили последней снежной пылью снеговые птички-пунухи. Прогоготали над Нарьян-Маром гуси, просвистели разнобокие утки-перелетки. А весна где-то остановилась, задумалась и к нам не торопится.

   Стучат да гремят в порту водники, последние заклепки клепают, ломают лед, рвут его аммоналом, готовятся к горячей ледоходной поре.

   Двое суток днем и ночью шумело вешнее половодье. Лед проскользнул к морю, как на оленях прокатился.

   – Открыла мать-Печора уши, – говорят нарьянмарцы.

   «Есть что ей послушать, — думаю я. — Добрые речи, светлые думы ходят нынче в народе».

   Не успела большая вода-пенница за льдом убежать, забелела мать-Печора парусами, застучала катерами: рыбаки на вешний лов к морю отправились. Еще не отпел свою последнюю песенку, пошумливает да позванивает в воде мелкий игольчатый лед, а рыбаки уже плывут.

   Из верховских деревень первыми подплыли к Нарьян-Мару светлозерские колхозники. Катер-щеголь, крашеный в голубую краску, вел на буксире два карбаса. За карбасами покачивались легкие выездные ловецкие лодки-востроноски. Катер поравнялся с городом, круто развернулся и стал у берега, как большая голубая птица. На носу красовалось веселое слово: «Весна».

   На всей нашей Печоре нет человека, который не знал бы Светлозерья.

   – Светлозерье? Да это где самые заядлые былинщики, самые горластые певуны и перегудошники живут, — ответят печорцы. – Там и фамилии все больше Скомороховы да Перегудовы.

   Печорские старики сказывают такую побывальщину:

   «В бытность царя Алексея по всей Руси лютовал Никон-патриарх, на старую веру ополчился. Народ думы свои в песнях изливал. Скоморохи да перегудошники – те любую кручину в песню вложат, любого недруга высмеют.

   А Никон тех песенных людей смертным боем бил, в железа ковал и в ссылку угонял. Ну да песню не закуешь! Побежали неунывные люди в нашу сторону, подальше от глаз да ушей патриарших. Поселились они в светлозерских краях, от царевой тяготы да боярской немилости там и укрывались…».

   Вспомнилась мне эта старая бывальщина. Не врут, наверно, люди, что веселее Светлозерья не найдешь села по всей Печоре.

   Раньше времени ошалели тонкоголосые комары: запоют свою песню — бегом от них не убежишь. Рыбаки спасались от комаров кострами. Приедут домой — пахнет от них морским соленым ветром да горьковатым дымом береговых костров.

   Как-то утром расчирикались воробьи-непоседы. Собралось их под берегом не меньше, чем комаров. Скачут по песку, на лугу в чехарду играют. По кустам перепархивают. Покосился Матвей на воробьиную суетню и говорит рыбакам:

   – Быть грозе. Ехать нынче не придется…

   Через какой-нибудь час разгулялся в море ветер-морянин. Приволок он тучу от моря и солнце как заслонкой задвинул. От облаков до земли, будто струны, протянулись дождевые струи. И на тех водяных гуслях знай наигрывает ветерморянин, рыбацкий сын.

   – Туча не навек! – говорят рыбаки, выглядывая из окон.

   И в самом деле, недолго перебирал ветер-морянин свои водяные гусли. Наигрался. Протолкал он тучу в летнюю сторону, проволок за ней короткий облачный хвост — и снова открылось широкое небо, взыграло солнце, и все мы поняли: ушла красная весна, пришло нарядное лето…

   Рыбачье становье Пнёво запряталось в маленьком заливе. Едешь к морю – издалека увидишь мохнатую сопку. Обросла она частым ельником да высоким березняком, люди так и зовут – сопка Мохнатая. За Мохнатой какой-то заливчик. Не успеешь его переехать, оглянешься, а заливчик за другой сопкой спрятался, выше первой. Зовем мы ее Соколка. Так и проедешь мимо, никакого становья не увидишь. Как два тына, укрыли становье Соколка да Мохнатая сопка, – не каждый ветер сюда залетит, не каждый глаз заглянет.

   А заплывешь в заливчик – увидишь, что тут стоят на якорях лодки и карбасы. На берегу по вешалам развешаны сети. Чуть повыше на бугорке, красуется бревенчатый дом, за домом конюшня, за конюшней — длинный склад, за складом – баня.

   Отстроено это рыбацкое колхозное жилье на тундровом берегу, край Печоры. Задует запад-набережник в пору осеннего половодья или летом ветер-глубник – брызги в окна летят. А на всех других ветрах здесь самое затишье; за сопками на Печоре штормовой вал ходит, а в лахте гладко, как в озере. В этой тиши да глади устроили себе гнездышко наши голубковские рыбаки. Весь берег студеного моря катерами стучит, веслами плещет, уключинами курлыкает. Выезжай на Печору – от стука, от плеска, от людского говора звон звенит.

   Над Баренцевым морем лето встало в полный рост. Днем и ночью солнышко прогревает землю и воду. Днем и ночью плывут по небу золотобокие облака.

   В солнечном тепле нежится ласковый ветерок. Прогладит он голубое полотно печорской воды, не оставит ни зыби, ни ряби. А потом проскользнет к берегу, ляжет к ногам и ластится, будто сказывает, как бежал он вдоль моря и тундры, по мхам. По болотам, по оленьим дорогам.

   Давно отцвела черемуха. Давно за Голубковским шаром мы видим, как над берегами плывут к Нарьян-Мару пароходные трубы и оставляют за собой кудрявые дымы… И хоть знаешь, что тебя не услышат, кричишь во все горло:

   – Добрых гостей да хороших вестей!

   И с заречной стороны веселое эхо: «Э-гей!»

   «Быть ветру с заречья», – примечаешь ты про себя.

   Окинешь взглядом нарядную землю, гладкую воду, весь светлый, высокооблачный день – и за работу. А небо уже потемнело, притихло. Но не пройдет и суток – прощай, тишина!

   С утра потянет ветер-восточок, а люди услышат его только к вечеру. Сначала ветер смутит облака. Размечутся по небу косы, и вдруг встанут облака столбами, поднимутся стенами. Упадет ветер на землю, расшатает кусты, расколышет море – рыбачье поле, разбугрит Печору. Иной раз вклинится этакий ветер-боковик и дует неделю и две, а то не стоит и суток.

   Ветра и берега – всё нам знакомо.

   Перекосит ветер с востока к северу – мы его полуночником зовем. Нагонит он в губы да в Печору воду, а вместе с водой и рыбу. Приводит он с собой большой нерассыпчатый вал и в водяной своей колыбели укачает неопытного рыбака.

   Подует прямой ветер снизу – мы его величаем «батюшко-север». Волна на этом ветру спокойная, ровная. Хорошо от ней парусом убегать: бьет она под самую корму. Надует ветер досыта тугие паруса – умей их держать в руках!

   Перекосный ветер между севером и западом рыбаки зовут глубником. Как и полуночник, он тоже водяной ветер – Печоре глубину прибавляет.

   На ветрах-боковиках – с запада и с востока – вода держится ровно: в свой час придет моряна, в свой час и уйдёт. Хуже всякого полуночника бьют они лодку поперечной волной –перечнем: много качки, да нет вперед подачки.

   От запада в сторону лета бьет сумасшедший ветер-шелоник. Попадешься ему под руку на море – целый год будет сниться тебе водяная трепка. Осатанеет припадочный ветер, ярятся в междоусобице шальные валы. От волнового рева земля и небо стонут. «Дикой шелоник налетел», – говорят на Печоре про крутого человека.

   Подует ветер с лета – рыбаки сердятся:

   – Опять матушка летняя подула, ни лягу ей, ни пропасти!

   Знают люди, что выгонит она всю воду из губы – успевай карбасы отводить. Хоть до самого ловецкого субоя иди – всё сухо, разве где-нибудь бродком до колена пройдешь.

   Между летней и восточной стороной дремлет сонный ветер-обедник. Сидишь в лодке, а обедник такой тебя ленью обдаст – хоть спи. Да опять боишься, что комары заедят: ни одного комарика не обдует с тебя этот бездельный ветер. Зато первая моряна подживит воду в Печоре, и снова с водой подойдет рыба. Волна укротится. Вода отстоится, а над берегами снова наплывет хороший тундровый багульный да ягодный дух: в эту пору по утренним зорям да по медовым росам в тундрах ягоды зреют и сластью наливаются.

   В водах Печоры великое кроется богатство. С самой малой поры слышат наши ребята от отцов и матерей природные рыбацкие сказки. По сказкам этим в голубом подводном царстве у янтарного светлого дна меж серебряной тиной золоточешуйная ходит рыба.

   Отцы и деды наши выезжали к морю на утлых долбленых челнах. Кланялись они в пояс всем восьми переметным ветрам и начинали рыбачить. Рыбацкими сохами – заплатанными неводишками – пахали они море – рыбачье поле, а по сохе и урожай собирали. Это от них остались на Печоре пословицы:

   «На безрыбье и лещ рыба».

   «Батюшко-налим, наплачешься над ним, когда он один».

   В ветра да в дожди вытащат они лодки на берег, перевернут вверх дном – тут и дом, и жилье. Вот тогда и складывали, и сказывали, и слушали рыбаки свои заветные сказки про неведомое царство. Неделями стоит слезливое осеннее ненастье, неделями не просыхает небо, не проглядывает солнце. Лежал рыбак под лодкой, трясся от холода на зыбких ветрах, слушал немолчный рокот волн и ждал, когда на землю и воду падет перетишье, а над головой загорится солнышко.

   А когда он, мокрый и продрогший, вылезал из-под лодки, утешал сам себя усмешливой поговоркой:

   – Который бог вымочит, тот и высушит.

   И снова начиналась тяжелая рыбацкая страда. Добыча шла в руки печорским да чердынским купцам, а на столе у рыбака была в диковинку и рыбка-сиговинка, а язева голова – его царская еда.

   Говорят: отец рыбак – и дети в воду смотрят. Будто и те же нынче рыбаки на печорской путине у студеного моря. А посмотришь на людей – другие они.

   Хозяйским шагом ходит по Печоре советский человек. У студеного моря в безустальной вольной работе множит колхозное добро печорский рыбак.

   Те же обычаи у погоды. Те же буйственные ветры налетают с восьми сторон на рыбацкие тони, те же волны бьются и на реке, и в губах. Но не тот же рыбак! Все ему подначально: и море, и ветры, и рыбы. И раньше труд был наш вечный друг, а братом названым только нынче стал. Чудодейные руки! Благодатная работа!

   Вместо утлых челнов – катера! Вместо заплатанных сетей — уловистые ставные невода! Высокостенные дома вместо днища лодки над головой. И в любой весенний, летний и осенний день советскому рыбаку путь да дорога к золотой руде матери-Печоры.

   Весь август играли над Печорой переметные ветры. На какой-то редкий день отстоится погода. На реке тишь да гладь, а по небу все еще бегут непоседливые тучки. Ветерок-тиховей обмахнет своим легким крылом Печору. Пробежит темной полоской с берега на берег малая пузырчатая рябь. И опять на воде светлота, гладкота, ясень. Изредка прочеркнет по воде своим хребтом прямую ровную черту кривозубая щука, метнется в сторону от берега розовоглазая сорожка – и опять на реке тишь да гладь: ходи да слушай речи тундровых речек, урчанье ручьев, голоса далеких лесов.

   Промелькнет такой редкий погожий день, и опять август заговорит ветрами. Налетит просоленный морем полуночник, приведет с собой взлохмаченные грозовые тучи. Свернутся они черными сытыми котами, помурлыкают громом. Проведет им ветер против шерсти – искры сыплются.

   Сначала подымется на реке неживая окатистая волна, а потом разойдется, расшумится ветер – и ну колыхать мать-Печору! Стадами, будто белые резвоногие олени, пасутся на реке волны. А меж них пастухами ездят на лодках, как на нартах, наши рыбаки и помахивают хореями-шестами, промеривают под собой непроглядную глубину.

   Ничто не останавливает и светлозерцев в эту пору. С самой весны стоит у них в ушах молодой зазывный клич старого бригадира:

   – Вот они, руки-то! С морской волной схватятся – переборют!

Как не думала кукушка
Белой лебедью лететь,
Не гадала во полете
Ширину земли смотреть.
Я, печорская рыбачка,
Не гадала, не ждала
По всему по белу свету
На своих ногах ходить,
И прозревшими глазами
Далеко вперед глядеть.
Люди новые приходят,
Люди новые идут,
И трудами, как цветами,
На родной земле цветут.
И со всей семьей великой,
В ногу с ней  шагаю я, –
Широко раскроет крылья
Дума верная моя,
И легко идти мне, будто
Я лечу, а не иду.
Всё мне видно, всё мне слышно
Наяву да на виду:
Будто наша мать-Печора
Вся в глазах моих стоит,
На мои же на загадки
Мне ответы говорит...

На Печоре
Фрагмент  повести «Два века в полвека»

   ...Северное сине морюшко нас четверо суток качало. Всё время до самой Печоры не меньше было девяти баллов. Лежала я ни жива ни мертва и вставать не могла.

   Когда на свою родную воду попала, тогда и ожила, пить-есть захотела.

   В Печорскую губу зашли — вижу, каждое место знакомо. Под Иевкой у бара пароходы стоят, перегружаются. Напротив этого бара, на печорской стороне, мы прежде рыбу ловили. Дальше – Пнево, Бородатое, Зеленое, Юшино, где теперь рыбоприемный пункт, Кореговка, где теперь стоит поселок ненецкого колхоза «Харп». А потом и деревни пойдут: Куя, Никитца, а от лесозавода до Нарьян-Мара недалеко: расстояние с лавки встать да рукой достать...

   ...Мимо Нарьян-Мара вверх по Печоре баржами везли машины, рельсы, вагоны, паровозы. Говорили, что вверху строят железную дорогу с Котласа на нашу Воркуту. У деревни Кожва через Печору мост пройдет, и там город строится. Говорили, что скоро с Печоры прямо в Москву можно будет по железной дороге ездить.

Ненецкий писатель (20.05.1932– 04.12.1972). Родился в семье оленевода на полуострове Канин, окончил Нарьян-Марское педагогическое училище, учился в Ленинградском педагогическом институте им. А.И. Герцена.  Работал корреспондентом в газете «Няръяна вындер». Канюков стал автором двух повестей, изданных при его жизни: «Мой ясовей» и «Нюдяко – сын  Валея».  Член Союза писателей России (1967). Проза Александра Канюкова – яркое явление в литературе Заполярья, художественный документ эпохи 50-х–70-х годов XX века, периода революционного «прорыва» кочевого народа «в цивилизацию», к оседлому образу жизни.

Писатель рано ушел из жизни (трагически погиб в 1972 г. во время командировки в Мезень). Наиболее значительная часть его литературного наследства вышла в книге А.Канюков «Сочинения» ( 2007 ).

Невеста Сядота
 А. Канюков, В. Ледков

Жила я со своими братьями. Их семеро было у меня, семеро братьев Сядота.

У шестерых братьев жены-красавицы, а у младшего, седьмого, не было жены. Я была хозяйкой в его чуме. Однажды братья мои, семеро братьев Сядота, рядышком усевшись, важный разговор повели. А вели они такой разговор: надо к соседям поехать, к братьям Пяся. У братьев Пяся невеста есть, есть младшая сестра у них. Братья Пяся не отдадут сестру за младшего Сядота. Надо луки ладить, стрелы заострить, выиграть сестру у братьев Пяся.

Мои братья Сядота на этом и порешили. Стадо к чуму пригнали, резвых оленей поймали, запрягли их быстро и понеслись вихрем.

Когда день прикрыл свои веки, собаки лаем залились. Семеро братьев, семеро Сядота вернулись на стойбище; снова хорошо, снова скука убежала, будто её и не бывало.

Слышу я, старший брат слово взял:

–Худо, очень худо, братья. Хотели невесту выиграть, сестру потеряли. Приедут завтра братья Пяся и ее увезут.

Когда солнце до середины неба поднялось, собаки залаяли. Я нож взяла и в нюке дырку вспорола. Все семь братьев, семь Пяся едут друг за другом. Бег оленей сдержали, вожжи завязали и к моим братьям, к семи Сядота идут.

Старший мой брат, старший Сядота жирную ялову за рога поймал, шкуру снял и угощает братьев Пяся. Тогда он крикнул громко:

–Эй, сестра, тащи водки русской, крепкой. Праздновать свадьбу будем. Проиграли мы тебя, младшему Пяся проиграли вчера.

Свадьбы этой не хотела я: жениха я в глаза не видала. И пошла на хитрость я: спорола ножиком подошвы с пимов, рукавицы с паницы оборвала мигом, волосы распустила, как ведьма, и водку понесла.

У семи братьев, у семи Пяся глаза на лоб выскочили.

– Вам не стыдно ли, братья Сядота! — крикнул старший брат Пяся сердито, – такой невесты нам не надо. Наш младший брат грязью зарастет, тобоки и малица будут рваными вечно. Нет, не надо нам такой невесты!

Возле чумов авко белый бегал. Братья Пяся поймали его и увели с собой, за обман, мол. Когда настало утро, я сказала братьям своим Сядота:

– Пригоните стадо к чуму, три белых оленя поймайте мне, поеду в гости к братьям Пяся.

Я пимы мужские на ноги натянула, одела малицу с суконной рубахой и ремнем подпоясалась. Ну, чем не жених!

Три белых авко я запрягла и понеслась, как ветер, в сторону стойбища братьев Пяся. Семь братьев Пяся на санях сидят, глядят на меня недоуменно.

– Вы пошто, братья Пяся, пелея моего увели? – говорю сердито. – Вы не знали, что ли, я у братьев Сядота живу, стадо их пасу?

Они сказали в ответ:

–  Раз твой олень – бери. Мы-­то думали – у той невесты, которую братья Сядота проиграли.

Подумав, я сказала так:

– На кон я ставлю авко, а вы сестру. У меня ведь невесты нету.

И тут как тут – луки и стрелы. Мишень за сто саженей. С визгом полетели стрелы и все в цель. Потом отнесли мишень за две сотни саженей, и опять все стрелы воткнулись в нее. За три сотни саженей отнесли мишень – братья Пяся промахнулись. Я же точнехонько послала стрелу.

Я говорю с усмешкой братьям Пяся:

– Вы семь братьев Пяся, проиграли. Соберите-ка аргиш и чум новый по всем нашим обычаям. Направьте сестру свою по моей лыжне. Я поехал.

И понесли меня четыре белых оленя на свое стойбище, к братьям Сядота.

Когда я в чум приехала, сказала младшему Сядота:

– Одень все, что на мне, поезжай встречать невесту. Я выиграла ее для тебя у братьев Пяся.

Привез младший Сядота невесту­-красавицу, и свой чум они поставили посередке всех чумов.

И так мы живем год, а может, два. 

Но вот однажды собаки снова залаяли дружно. Я нож взяла и в нюке дырку сделала. Вижу: семь братьев, семь Тасениев едут друг за другом. Сзади всех младший из братьев, жених мой Тасений.

Старший Тасений к старшему Сядота подошел, у ног его железный посох воткнул в землю и сказал так:

– Опоздали или не опоздали, — ваше слово ждем?

– Нету у нас слова для вас, у самой спросите, у сестры нашей. Как скажет она, так и будет.

Старший Тасений свой посох взял и, улыбаясь, в мой чум вошел и сказал так:

– Опоздали или не опоздали, – ответа ждем?

Я тогда сказала:

– Вот мое слово: сначала из лука постреляем, вы выиграете – я с вами поеду, я выиграю – младший Тасений с моими братьями Сядота будет жить.

Схватили все вместе луки и стрелы натянули. За сто саженей все попали, за две сотни саженей тоже стрелы у всех воткнулись в мишень. За три сотни саженей промахнулись братья, я же точнехонько послала стрелу.

Вот и остался младший Тасений на стойбище моих братьев Сядота. Я до сих пор живу вместе со своим мужем, младшим Тасением. Хорошо живем мы. 

Мой отец
Фрагмент повести «Нюдяко – сын Валея»

Мой отец Захар Валей сказал однажды:

– Слышишь, Нюдяко, как шумит наша земля?..

Раньше, бывало, день на земле пролежишь, ночь пролежишь – только и услышишь: куропатка где-то поворчит, песец на своих щенков полает, олень копытом стукнет…

Отец лежал на земле, голову на мохнатую кочку положив, и чему-то улыбался задумчиво. Я тоже лежал рядом с ним. Голова кругом шла, запашистые травы щекотали ноздри, а я к земле все пуще прижимался. Очень уж хотелось услышать, как тундра моя дышит, какие шумы и голоса на ее просторах живут. Слышал я: вблизи стадо пасется, травы хрустят во рту оленей, гуси пролетают где-то, крыльями шелестят, вода в реке журчит… Больше, пожалуй, ничего не слышал.

Отцу я сказал об этом, он головой покачал укоризненно:

– Эх, Нюдяко, Нюдяко, плохой у тебя слух. Рядом что – услышать нету хитрости. Тебе слышать надо, что во всей тундре делается, чем вся наша земля живет…

Мое сердце обида обожгла. Я схватил себя за уши больно: мхом обросли они, что ли? Неужели на всю жизнь я глухим останусь? Неужели не услышу никогда, не узнаю, как сердце земли моей бьется?

Отец почувствовал, наверно, что у меня на уме, и сказал ласково:

– Ну хорошо, хорошо, Нюдяко, не сердись на меня. Извини. Может, мой язык немножко и не так сказал… Я ведь только то и хотел сказать, что у человека глаза и уши открыты должны быть, все должны слышать, все видеть.

Вдруг отец голову вскинул, капюшон малицы отбросил назад, прислушался.

– Слышишь, Нюдяко? – прошептал он, и глаза доброй улыбкой засветились.

– Слышу.

– Что слышишь?

–  Самолет летит – слышу.

Где летел самолет, не было видно, но мой отец Захар Валей смотрел и смотрел в глубину бездонного неба, и по его лицу, потемневшему от ветра и солнца, гуляла ясная улыбка.

– Самолет – тиртя нгано (летающая лодка), – только и сказал он задумчиво.

Я же подумал: может, на этой крылатой лодке и летал мой отец в теплые страны, туда, куда птицы на зиму улетают. Два раза луна спала, третий раз уснуть собиралась – только тогда Захар Валей вернулся на свое стойбище. Из разговоров понял я, что там мой отец с большими людьми совет держал. И еще я понял, что задержись он в тундре из-за распутицы, совет­-то, пожалуй, и не состоялся бы.

Об этом, верно, и думал сейчас мой отец Захар Валей, которого вся тундра знает, да, пожалуй, и не только тундра – вся земля. Потому ведь, однако, он далеко и слышит, далеко видит…

Лето еще впереди

...На календаре сейчас начало лета, месяц солнца, тепла, живых цветов ― июнь. Но наша заполярная природа в этом году заставляет нас менять представления о временах года.

В тундре еще очень много снегу. Он потемнел, стал ноздреватым, но все еще толстыми пластами лежит в низинах, между холмами, на северных склонах сопок и бугров. Днем идешь по нему — проваливаешься выше колен. Ночью снег твердеет, шуршит под ногами, как зимний наст.

Все тундровые ручьи, протоки, ямы и просто трещины на торфяных холмах, которые в жаркое лето совсем обсыхают, сейчас наполнены водой, бурлят, их не перешагнешь, не перейдешь.

Земля пока что холодная. Руки стынут, когда притронешься к ней. Брусника низко-низко прильнула к земле, сверху прикрылась толстыми листочками: она перезимовала под снегом и теперь, когда пригрело солнце, спряталась.

Если присмотреться хорошенько, там, куда проникают дневные лучи солнца, можно увидеть слабенькие  трепетные анютины глазки. Набежит туча — они припрячутся, а как только прояснится — и цветочки, словно радуясь, выглядывают уже смелее.

В тундру прилетели все ее пернатые гости. Стремительно проносятся стайками острохвосты, степенно взлетают с бугров гуси, они никуда пока не торопятся.

«А-а-алл-лык!» — кричит савук. Но не скоро его подруга снесет яйца, вырастит маленьких савучков. Гагары тоже не спешат гнездиться: лето еще впереди.

А вот канюк со своей подругой. Они прилетели в тундру раньше всех, как только появились варюи, и сразу же стали таскать куда-нибудь на выступ скалы сухие ветки, прошлогоднюю траву. Когда у оленей родились первые телята, самка тоже положила первое яйцо. Пройдет неделя-полторы и запищат в гнездах большеголовые и большеротые птенцы. Недаром канюк-отец стал таким предупредительным: ты идешь еще далеко-далеко, а он уже парит высоко над тобой и плачется.

А вот наши «коренные жители» ― куропатки все еще не свили свои гнезда, а пора бы уже. Самец по-прежнему белый, только голова и хвост потемнели. А куропатку-мать уже трудно увидеть на буром фоне земли. Вспугнешь самца, он отлетает далеко в сторону: значит, самка еще не снесла яичек. Да вот и она сама бесшумно вспорхнула за десяток шагов от тебя, а сидела бы на гнезде ― не вылетела бы, пока не наступишь на нее. 

Пора  созревания  морошки

....Хороша в тундре пора созревания морошки! Красными поясами обвязались озера. Даже момги — эти темные торфяные бугры, как невесты, принарядились в цветные одежды. Уже спала душная жара, уже иступился у комара нос, уже прячется за горою солнце и сгущаются сумерки, уже за длину аркана не отличишь белого оленя от черного. Где-то тут близко, за холмами ходит осень, порою даже слышно, как она нетерпеливо и тяжело вздыхает, но ее, злодейку, еще пугает неистраченное тепло лета. Тундра в это время отдыхает: люди сняли накомарники и дышат полной грудью, олени в поисках грибов после полудня разбредаются, бесшумно перелетают птицы, не спеша собираясь в путь-дорогу, тише колышутся травы, воды не бурлят.  

Весна в тундре

...В голубом поднебесье, гортанно переговариваясь, летит пара красавцев-лебедей. С высоты своего полета они посматривают на землю и на своем языке толкуют, вероятно, о том, какова она, тундра, готова ли их принять?..

А тундра уже скинула свою белую шубу. Необычно рано, еще в самом начале апреля дошло досюда теплое дыхание юга, а вдобавок, расщедрилось солнце — и словно не бывало снежных гор. Небольшая березка стряхнула с себя последние снежинки и начала торопливо завязывать почки. Вышли из-под снега целые ивовые рощи. Куропатке, старожилу наших краев, уже не надо теперь копаться в снегу, щипать мерзлые ветки. Впрочем, весна застала куропатку врасплох: земля повсюду почернела, а она, как пятнышко белое, виднеется на побуревших холмах.

Воздух свеж, звенящ. Кажется, заговорила вся природа. Между буграми бежит извилистый ручеек и о чем-то напевает, журчит. Ворона, каркая, перелетает с бугра на бугор, ищет, не лежит ли что плохо. Откуда-то выпорхнула стая пунушек, и вот она носится в воздухе, рассыпая звонкие коротенькие куплетики. Может, пунушки радуются солнцу, которое внезапно вынырнуло из-за туч и вспыхнуло на закраинах озера? А может быть, им весело потому, что на холмах много сладкой брусники? Идешь, а под ногами лопаются ягоды. Куропатки лакомятся ягодным соком.

Возьмешь в руки горсть земли — холодна еще она. Еще немного больше солнца — и не узнаешь тундру, вся она зазеленеет.

...Лебеди, сделав большой круг, повернули обратно и уже чаще машут своими крыльями. Они прилетали в разведку, а теперь спешат сообщить радостную весть всей стае. Тундра уже готова принять всех пернатых.

Добро пожаловать!

Мой ясовей
Рассказ

Накануне мы договорились с бригадиром Нюровым, что он возьмет поутру подсаночных оленей и перебросит меня до тони Тарханово.

Но вот прошумела дождливая ночь, в чум проник пасмурный рассвет и разбудил всех жильцов. Не успели мы по-хорошему протереть глаза, как в жилище ввалился дежурный пастух Бобриков. Он не похож был на себя: малица вытянулась до пят, а на скулах нервно вздрагивали желваки.

– Сошлись, убежали проклятые, – выругался он. – Почуяли близко за речкой соседнее стадо и рвутся туда… Совсем ошалели, на собаку лезут, человека готовы затоптать…

– Много убежало? – перебил его Нюров.

– Половина стада, не меньше…

Бригадир стал ругать и Бобрикова, и соседей, и оленей, и дождливую ночь. Чертыхаясь, схватил малицу, кушак и выскочил на улицу.

О моем существовании, конечно, все позабыли. Пропала всякая надежда попасть на сборочный бот, который, по моим расчетам, уже подходил сейчас к Тарханову, а завтра чуть свет должен выйти в Шойну. А это, в свою очередь, грозило мне тем, что отстану от бота и еще с полмесяца, до отправки детей в школу, просижу в тундре, а потом, может быть, столько же в Шойне.

Вскоре на стойбище пришло поредевшее стадо…

Наспех заюрковали быков.

Все мужчины взяли по упряжке и собрались ехать к соседям, чтобы, не откладывая, отделить своих оленей.

– Прокопий Иванович! – окликнул я бригадира, решив напомнить ему о себе.

– Вот как худо все получилось, – увидев меня, горько отозвался он.

– Ясовея-то тебе дать не могу: всем пастухам до поту работы хватит.

Посмотрев вокруг, вдруг он остановил взгляд на своем семилетнем сынишке, и озабоченное лицо отца сразу же стало мягче, добрее.

Право же, на Артемку нельзя было смотреть равнодушно: он важно восседал на своих собственных санях, наготове держа в руках хорей и вожжу. Стоило ему шевельнуться, и олени вскачь понесут его по тундре. Артемка предчувствовал всю прелесть быстрой езды среди взрослых, и наверно, от этого по его круглому личику расплылась довольнейшая улыбка.

– Корреспондента, однако, увезти надо, – снова заговорил Прокопий Иванович. И, лукаво подмигнув мне, добавил: – вижу, Артем мой ясовеем к тебе собирается…

Улыбку с лица мальчишки словно смахнули. Он недовольно задвигал плечами и, обидевшись, возразил:

– Не хочу. Оленей имать хочу.

Нюров неопределенно хмыкнул и, скрывая свою добродушную усмешку, обратился к окружившим его оленеводам:

– Яков, тебе бы я велел, к примеру, повез бы человека?

– Конечно, повез бы.

– А ты, Илья?

– У меня на языке нету слова «не хочу».

– И ты, Макысь, наверно, не отказался бы?

– Как же можно бригадира ослушаться?

Этот небольшой разговор между оленеводами лучше всякой морали подействовал на Артемку.

– Дорогу ты у меня знаешь. Ночью приедете в Тарханово, подождешь до свету и обратно, –напутствовал отец сына.

И тут же лукаво добавил:

– Артем, с корреспондентом ты поосторожнее будь. Не будешь осторожным — рассердится он на нас и напишет: «Плохой бригадир Нюров, сын у него тоже плохой...».

И вот мы на тряских тундровых воргах – оленьих дорогах.

Удивительно: прошли только первые дожди, а в ямах, выбоинах дороги, междухолмиях уже выросли лужи. Отовсюду обдает нас холодными брызгами. У меня промок маличный капюшон, сырость чувствуется и на плечах. Ветки кустарников, как губки, впитали в себя воду и все время хлещут по ногам. И тобоки  – обувь из оленьих шкур – начинают раскисать, тяжелеют полы малицы.

Моросит.

–  Худо дело, брат Артем, – говорю я, – совсем вымокнем.

–  Не худо, – бурчит в ответ ясовей. –По сырому сани хорошо катятся.

Артемка прав. По сухой земле мы передвигались бы со скоростью, как говорится, семь верст в неделю. Теперь же олешки бежали крупной рысью, совершенно не напрягаясь.

Уже много раз я старался вызвать своего ясовея на откровенный разговор, но отзовется он нехотя и опять молчит, надует и без того пухлые щечки и упрямится, как молодой олешек.

– Так-так, Артем, – снова заговорил я. –  Сказывают, что ты уже и буквы знаешь…

– Слухи ходят?.. – заинтересованно переспросил мой ясовей и, повернув ко мне вдруг подобревшее личико, с достоинством взрослого закончил: – слухи правильно ходят.

А потом и совсем стал словоохотлив.

– Два пастуха за руки здороваются – это «ны» буква, – стал он рассказывать мне. – А «ю» буква – это когда отец мясо хочет из бочки достать, за бочку руками взялся. Пока он возился, волосы упали. Рукой стал поправлять – «ры» буква такая. «О» буква – та совсем простая. На бочку похожа, на луну похожа, на солнце похожа. Бабку Настю-то у нас видел? На нее тоже похожа. А «вы» буква – как собака, когда спать под сани залезет и свернется.

– А что же из этих букв получится? – поинтересовался я.

– Что получится? Нюров получится!.. Моего отца и меня все так называют.

– Значит, фамилия у вас – Нюров? А скажи­-ка, Артем: кем ты хочешь стать, когда школу окончишь, когда будешь взрослым?

– Бригадиром буду, – не раздумывая, ответил он, будто то, что Артемка будет бригадиром, уже решено правлением колхоза.

– Бригадиром, конечно, неплохо… А почему, например, не летчиком?..

Но Артемка перебил меня:

– Тогда бригадир тоже летчиком будет. Тогда коммунизм будет.

– Любопытно. Объясни­-ка мне, Артем, как это бригадир, и вдруг летчик…

– Сам газету пишешь, а не понимаешь, – укорил меня ясовей. – Мой отец так говорит: «С чумами в коммунизм не пустят». Тогда все в лектрическом доме жить будем, а олени пусть сами по тундре ходят, мох едят. Видел сегодня, как худо получилось? В другое стадо олени убежали, много дней их имать надо. Олени худые будут, пастухи устанут.

– А при коммунизме-то разве не так будет?

– Откуда же так­-то? Какие олени вместе захотят ходить – вместе пастись будут; какие вместе не захотят – на другое пастбище пойдут.

– Значит, и в тундре коммунизм будет?

– Тоже коммунизм будет, – уверенно говорит Артемка и испытующе смотрит на меня.

Но я был вполне серьезен, и он успокоился.

– Бригадир и пастухи, отец говорит, в поселке жить будут, — продолжал просвещать меня Артемка. – Бригадир, когда захочет посмотреть, как олени живут, скажет пастухам: «Товарищи, слетаем-­ка, однако». Потом на самолет сядут, бригадир мотор покрутит и – тррр… полетели. Самолет-то – он быстрее нашей упряжки скачет. За один день всю тундру обойдем.

–  О-хо-оо! – вдруг воскликнул Артемка, осадив подсаночных над каким­-то обрывом.

– Что, Артём – спросил я, предчувствуя что-то недоброе.

– Смотри, смотри. Мадаха-­то совсем большая выросла.

Я посмотрел вниз. Вода залила береговые кустарники и шумно неслась куда-то вперед. И это после первых осенних дождей! Я хорошо знал Мадаху­-реку: летом можно ее перейти по камням и даже не промочить подошвы тобоков, а теперь как разъярилась!

– Может, повыше где есть переход? – спросил я Артемку.

– На Камень подняться если, перейти можно, там мы с отцом совсем осенью переходили, — спокойно, как бывалый человек,  рассуждал Артемка. – Но туда лучше не надо ехать, лучше в чум ехать: все равно на бот опоздаем.

– Ну, а как же быть? – начинал я сердиться.

– Переходить надо, – сказал Артемка и, завернув упряжку налево, стал спускать с обрыва.

Я безропотно последовал за ясовеем.

– Средних оленей отстегни, – приказал мне ясовей, останавливая оленей у самой воды.

После этого с обеих сторон саней мы привязали по оленю. Они, по мысли Артемки, должны были поддерживать сани на плаву. В упряжке же оставили трех остальных, но тягло (постромки) настолько укоротили, что пелеи чуть ли не касались головки саней.

– Не получится ли плохо, Артем? –предположил я. Откровенно говоря, было страшновато, да и рискованно пускаться в пучину в такой «лодке».

Артемка слабо улыбнулся в ответ: ему ведь тоже было боязно. Но мальчишка очень хорошо умел держать себя в руках.

– Садись! – крикнул он и начал подталкивать хореем подсаночных.

Олени дернулись, встали на дыбы… Хорей еще раз прошелся по их спинам. Мгновенье – и во все стороны полетели брызги. Течение сразу же подхватило нас вместе с оленями и понесло.

–  Хей! Хыть! – кричал Артемка.

–  Хей! Хыть! – сильнее его орал я.

Маленький Артемка до пояса стоял в воде и с каким­-то остервенением дергал передового за вожжу. Я старался поддерживать его за малицу, сани же зыбко покачивались и, казалось, что вот-­вот уйдут из-под ног.

Когда мы были уже недалеко от берега, олень, находившийся рядом со мной, вдруг окунулся с головой в воду, и я почувствовал, что сани уплывают из-под меня. Но в этот момент в руках Артемки блеснул нож.

Артемка вмиг перерезал связки, и олени легко рванули нас вместе с санями на берег.

– Ну вот, хорошо, – облегченно вздохнул мой ясовей, повернув ко мне взволнованное лицо. – Дьявольский олень, чуть плохо не сделал…

Злосчастный олень как ни в чем не бывало стоял в стороне от нас и жевал.

И снова мы поехали. По словам ясовея, до Тарханова оставалось недалеко – две остановки. Артемка еще быстрее гнал оленей.

Хотя мокрая одежда липла к телу, но мы чувствовали себя чуть ли не героями: нам было приятно, что коварную речку мы все­-таки одолели. Всю дорогу, вплоть до самой тони, мы только об этом и говорили.

В сумерках приехали в Тарханово. Рыбаки потеснились, дали нам возможность высушить одежду, согрели и накормили. К моему ясовею они отнеслись с особым вниманием. Суровые, видавшие виды люди посматривали на него с восхищением.

Утром я садился на бот.

– Ну, Артем, до свидания, – сказал я, подавая ему руку, и сердце у меня екнуло. – Как же ты обратно­-то?

– Я совсем легкий, в обход поеду, по Камню, – беззаботно отозвался он. – А ты, товарищ, еще приезжай... – Но вдруг голосок его дрогнул. Артемка весь как­-то съежился, смутился и шепотом спросил:

– Скажи, худо будешь, нет, писать?..

– Нет, нет, дорогой ты человек Артемка, не буду я худо писать о тебе и твоем отце. Я напишу, что в тундре живет хороший мальчик Артем Нюров. Он очень хочет жить при коммунизме и обязательно будет жить при коммунизме. Он храбрый, добрый, хороший, а тогда ведь все люди только такими и будут.

Родился 25 февраля 1925 года в селе Коткино НАО.  После окончания школы работал в колхозе. Семнадцатилетним пареньком ушёл на фронт. В сентябре 1945 года после тяжелого ранения был демобилизован. Грудь солдата украшали Орден Славы третьей степени, медали “За отвагу”, “За взятие Вены”. Возвратившись домой, женился на сельской учительнице. В семье Алексея Степановича и Таисии Акимовны родились дети – Светлана, Василий, Сергей, Наталья и Надежда. Снова работал в колхозе. В 60-е годы с появлением книги рассказов “Антошка” проявил себя как  талантливый автор. В 1974 году в Архангельске издана первая часть  романа “Красная ласточка”. Был членом литературного объединения “Заполярье”.  В I978 году Алексей Степанович  принят в члены Союза писателей. Автор 4 романов, повестей, рассказов. Основная тема – история припечорского крестьянства в XX веке.

В последние годы жил в Архангельске. Умер писатель 16 августа 2007 года.

В 2010 году Этно-культурный центр Ненецкого автономного округа издал книгу «Сульская мозаика». Алексей Коткин написал эту документальную повесть в 1998 году на склоне лет.  Жизнь деревенской заполярной глубинки – древнего русского села Коткино на реке Суле, притоке Печоры, – предстает перед читателем во всем переплетении преданий о первопоселенцах, колоритных характеров и судеб.  «Правда о родном уголке», – так называл ее автор. В 1994 – 1996 годах  «Сульская мозаика» публиковалась в газете «Няръяна вындер».

Сульская мозаика
Фрагмент повести

...Фёдор Андреевич – это, пожалуй, одна из наиболее ярких и противоречивых по складу характера личностей среди сверстников не только в Коткино, но и вообще в Присулье. Прежде всего, конечно, это был добрый семьянин, умевший на любой работе не тлеть, а гореть. По трезвости он не уступал почти никому, в том числе и брату своему Акиму. А в рыбной ловле, в наладке сетей, мереж, фетелей, неводов умением и страстью значительно его превосходил.

– Ха! Стану я ноги бить двенадцать вёрст туда да обратно за одной щукой! Я, бат, щуку-то и в Грязной луже добуду! – говорил как-то Фёдор брату Акиму, предложившему выставить уды в Сорожьи озёра. Такое заявление, конечно, кое-кем, плохо знавшим Федю-Бата, было воспринято как бахвальство поскольку в существовавшем тогда в нижнем конце деревни озере, которое весьма пренебрежительно именовалось Грязной лужей и из которого брал начало ныне пересохший, вернее, заваленный навозом Таблеихин ручей, кроме водяного клопа, не водилась ни одна живулька. Но кто бывал с Фёдором Андреевичем в деле, тот понимал, что это была всё-таки самооценивающая истина, только чуть-чуть преувеличенная. Этот человек умел ловить рыбу практически в любом водоёме, умел одним из первых закончить страду, всякий раз обеспечивая свою живность в хлевах высокосортным сеном, умел перещеголять и многих охотников в лове куропатки.

– Федя-Бат, когда на работе, ступью не ходит, всё в пробег. А уж коль на гулянку выйдет – будто плывёт, уж воды не расплещет! – говорили о нём в деревне с неизменным уважением, как к хозяину крепкому, с царьком в голове.

Очень высокого мнения о трудолюбии, сноровистости Фёдора Андреевича был и мой отец, которому доводилось рядом с ним косить, метать сено, бывать вместе на путинах и лове куропатки. Как-то зимы две они выезжали «за куроптем» в район Индиги и ловили «заодно», то есть в один котёл.

– Я мух ртом тоже не ловил, но за Фёдором в постановке сильев угнаться никак не мог. Бывало, начнём нагребать сугроб в одно время, я тороплюсь, весь в поту, руки снуют безостановочно, а Фёдор уж колонул лопаткой по лыжам, уж идёт и для нового сила место приглядывает, – рассказывал о том периоде отец. А ведь он «мух в деле не ловил» и был моложе Фёдора Андреевича годов на двадцать!

Овдовел Фёдор рано, ещё не успев стать фактическим дедом. Однако это не помешало ему в одиночку поднять на ноги, приучить к трудолюбию дочерей – Раиду, Палексену, Августу, Ирину, сыновей – Евгения, Ивана и Степана. Не могу не отдать дань памяти и не вспомнить о Степане Фёдоровиче – весельчаке, балагуре, первом продавце из сулян в госторговской лавке – погибшем вместе с таким же пареньком-весельчаком из Сулы Никодимом Степановичем Апицыным в сороковом году под Выборгом во время войны с финнами. Эти ребята первыми в Присулье отдали свои молодые жизни на поле брани, не успев ни полюбить, ни жениться. Сейчас из детей Фёдора Андреевича в живых осталась лишь Августа, проживающая в Архангельске близ дочери. Внуки и правнуки его живут в Коткино, в Виске, в Архангельске и в других поселениях необъятной России.

Однако наряду с резко выраженными положительными качествами в характере этого человека были столь же резко выражены и отрицательные – это прежде всего грубость, которую Фёдор Андреевич мог проявить к каждому в самой резкой, даже пренебрежительной форме. Как-то году в тридцать пятом на октябрьские праздники случилась страшная гололедица, доставившая истинное удовольствие нашему мокроносому племени, и множество огорчений взрослым, особенно мужикам, как и принято в праздник на Руси, подгулявшим. Бежим мы ватагой на коньках вдоль деревни и видим, напротив домика Кондратьевны, на особо скользком угорышке полулежит наш сельчанин (имени его по понятным соображениям называть не стану), и подле него в своей обычной, несколько надменной позе со всунутыми в карманы бобриковой «дожурки» руками стоит Фёдор Андреевич. К этому следует добавить, что, несмотря на свою внешнюю физическую неуклюжесть, «важничать» перед людьми Федя-Бат умел. При этом туловище Фёдора Андреевича, поддерживаемое чуть согнутыми в коленях пружинистыми ногами, совершенно не сочеталось с гордо приподнятой головой, и с выражением лица, обрамлённого окладистой, чуть рыжеватой бородищей. Голова и лицо его жили как бы отдельно от туловища или были взяты напрокат от другого человека.

– Фёдор Андреевич, подними, будь ласка! – просит мужик, протягивая руку и ожидая помощи.

«Спаситель» какое-то время стоит, покачиваясь на пружинистых ногах, поглаживая бороду.

– Ха–ха! Ты, дерьмо беззадо, бат думашь, я и правду тя подымать стану!.. На-ко, выкуси! – гремит, наконец, он, суёт к носу лежащего фигу и важно отправляется прочь.

Даже нас, ребятишек, такое отношение сельчанина к сельчанину, жильё которых отделяло друг от друга всего два дома, покоробило. И мы, освободившись от коньков, кое-как помогли подзахмелевшему человеку, помимо всего, страдающему радикулитом, добраться до родного порога.

Удивительную противоречивость чувств, охватывающих этого человека в иные моменты, можно подкрепить множеством примеров, но я ограничусь двумя. Вот первый. Как-то приходит к Фёдору Андреевичу сосед, у которого перед выездом на урочище для постановки силышек на куропатку случилась беда – сломал лопату.

– Фёдор Андреевич, выручи сильевой лопатой денька на два, пока нову вытешу, – объяснив ситуацию, сказал он.

– Ха! Лопату, говоришь? Погодь, присядь– ко на лавку, я до амбара сбегану, – живо откликнулся хозяин, накинул на себя малицу и исчез за дверью.

– Вот спасибо тебе, дедко Фёдор, выручил! – обрадовался проситель, только хозяин с лопатой в руках вернулся, и поднялся ему навстречу.

– Баска лопата-то? Уймиста? – спросил Фёдор Андреевич, поворачивая лопату так и эдак.

– Баска и уймиста! – охотно согласился проситель, не переставая угодливо улыбаться.

– Дак вот таку же вытеши и не попрошайничай! – усмешливо посоветовал хозяин и вместе с лопатой быстренько выскочил из избы.

Однако проситель, зная непостоянство в характере старика, вновь уселся на лавку, будто ничего не случилось, и завёл какой-то разговор с невесткой хозяина.

Фёдор, вернувшись, разделся, сел к столу, закурил и вдруг спросил:

– Бат, ты на меня и обиду затаил?

– Что ты, дедко Фёдор! Спасибо, что лопату показал и совет добрый дал. А я обойдусь. К дедке Акиму ли, к Мишечке ли сунусь, попопрошайничаю.

– Ха! Дак чё бегать, когда конь в упряжке? Мне ить лопату не жалко – не забрюхатет, держи хошь неделю, – вдруг сменил хозяин гнев на милость, снова отправился с просителем в амбар и вручил ему ту же самую лопату.

А вот второй. Любил приходить к Фёдору Андреевичу для вечерних бесед Василий Фёдорович Канев –  человек удивительно смышлёный и смешливый, мастер на все руки, о котором основная речь впереди.

– Сёдне ходил в Носки, весь снег куропти вытоптали, – сообщил гость, которого понять, шутит он или серьёзничает, было невозможно.

– Ха! Бат, думаешь, я о том не знаю? – откликнулся хозяин, раскуривая цигарку. – В Носках ить веки куропти держались!

Спустя неделю тот же сельчанин снова приходит к старику:

– Сёдне смотрел сильё в Носках и пришёл с пустой чункой. Даже следа куропачьего не видел, – сказал он.

– Ха! Бат, думаешь, я о том не знаю? В Носках-то веки куроптей не бывало!..

Ко всему этому Фёдор Андреевич, как и брат его Аким Андреевич, был вспыльчив. Но говорили, ежели Аким горяч до кипения, то от Фёдора можно было во время горячки прикурить. Это, конечно, преувеличение злых языков, но доля правды, причём, львиная, в этом определении есть.

Как–то возвращался дед Фёдор с осмотра силышек из Заречья. По его лыжне сзади поспешает кобель Лапо, впряжённый в чунку с добычей. Достигли они спуска на речной лёд. Дед Фёдор катится, подпёхиваясь лопатой, блаженствует – всё-таки какая-никакая передышка от ходьбы. Оглянулся назад он лишь тогда, когда достиг домашнего берега. И видит, его помощник Лапо прыгает и никак не может сдвинуть с места опрокинувшуюся вверх полозьем чунку.

– Бат, леший тя за... то?! – вскрикивает охотник и, подняв лопату над головой, устремляется к месту «аварии».

Мы, наблюдавшие эту сценку с угора, затаили дыхание – сейчас дедко Фёдор прикончит собаку! Но случилось неожиданное. Охотник с размаху нанёс удар... по чунке, переломив лопату и один из полозов чунки...

– Ха! Вот ить кака блажь в голову пала! – говорил покаянно на другой день Фёдор подошедшему Мишечке. – Вчерась с горы съехал каверзно и вот навёл дела дни на два-три.

– Быват, братан, быват! – ухмыльнулся в стриженную бородку Мишечка, видевший, как его братан съезжал с горы...

Ушёл из жизни Фёдор Андреевич скоропостижно, от заворота кишок, как предположили местные медики, в предпоследний военный год. Человек был, конечно, с чудинкой. Но чудинка его была бесхитростной, незлобивой. Да и сам он был, как говорят, весь нараспашку. Потому и память о нём живёт среди коткинчан добрая. А некоторые из «выкрутасов» Фёдора Середнего давно превратились в доморощенные анекдоты...

Уроженец села Куя НАО, известный московский литературный критик, член Союза писателей России, профессор, академик РАЕН.

Ещё школьником посещал  в конце 30-х годов занятия кружка «заполярье» при газете «Няръяна вындер». Был призван на фронт, прошёл всю Великую Отечественную войну. Окончил в Архангельске Педагогический институт, преподавал там, затем жил и работал в Москве. Часто приезжал в Ненецкий округ, сотрудничал с окружной  газетой.

Фрагмент  книги «Северная тетрадь»

 ...Погода в этот праздничный День рыбака выдалась отменная, было даже жарко. Я гостил в Тельвиске у сестры Ирины Алексеевны. Гулянье в честь праздника устраивалось на бору, метрах в пятистах от деревни. Но – ныне  высший шик! – почти никто  не шел сюда из деревни пешком, колхозники садились в лодки с подвесными моторчиками, огибали мысок по Городецкому шару, въезжали в озеро и лихо причаливали к берегу у места гулянья. А там гремела музыка, варилась уха...

Фрагменты книги “Северная тетрадь”

...Поселок тогда еще только-только начинался, когда мне пришлось жить в нем. Была там рыбацкая изба, склад и баня. Вот в этом поселке, в двух верстах от впадения реки в Баренцево море, была оседлая база оленеводческо-рыболовецкого колхоза. Бригадиром оленеводческой бригады был отец Василия Ледкова, бригадиром рыболовецкой бригады – мой отец...

...Были и очень трудные годы в жизни печорян, особенно, пожалуй, начало тридцатых, когда вся страна переживала трудности из-за неурожая. Вот тогда-то, весной 1933 года, мой отец со своим напарником и решили попытать счастья – подались на промысел семги на побережье Баренцева моря.

Отцу не на кого было оставить ораву из пятерых детей, в ожидании шестого, где я, одиннадцатилетний, был старшим, и он взял нас всех с собой. Год провели мы в земляной бугре на берегу моря в полном одиночестве, тяжелейший год нашей семьи. Сейчас и представить трудно, как все это можно пережить...

А представить надо совершенно пустынный берег моря, низменный и болотистый. Станешь к морю спиной – впереди, сколько видит глаз, – тундра, бесчисленные озерца и речки и никакой растительности, кроме багульника по берегам речек да ягеля. А море суровое, редко выпадет тихий солнечный денек, обласкает теплом, и снова задует то сумасбродный шелоник (юго-западный), то многоводный глубник (северо-западный ветер), и жди тогда шторма, жди подхода семги.

Особенно неуютно здесь осенью, когда приходят большие воды и шторма почти не прекращаются, когда темными холодными ночами волна так сильно бьет в берег, что брызги долетают до нашей бугры.

Ощущение одиночества усиливал стон гагар, всегда предвещавших ненастную погоду, и печальные крики морских чаек.

...Зима в тот год, по счастью, не была особенно холодной, но пурги и метели замучили. То и дело нам приходилось буквально выгребаться из-под снега. По нескольку суток подряд мы отсиживались в погребенной под снегом  бугре при свете коптилки на тюленьем жиру. Когда кончалась пурга, и мы откапывались из своего убежища, то, бывало, обнаруживали следы песцов или даже волков на крыше нашей бугры.

А у отца лов не шел, на пушного зверя у него никогда не было удачи, не то что на рыбу. Бродили мы с ним по тундре, ставили капканы, ночевали в охотничьих буграх, а песец в капканы не попадал...

...Когда установилась зима, мы с отцом отправились на факторию в Черную, за двадцать пять километров, где зимовала бригада рыбаков с семьями и где можно было получить кое-какие продукты авансом под улов будущего года, так как за сданную рыбу уже все было получено и почти съедено.

В Черной была большая изба, настоящий ковчег в тундре, внутри почти сплошь застроенный нарами, где ютились целые семьи, с большой русской печью в углу, занимавшей чуть ли не треть избы, и небольшим “общим” пространством посредине, занятым дощатым, наспех сколоченным столом на крестовинах. Изба эта казалась мне настоящим клубом...