Вадако“ Ларь Печать

Вадако“ Ларь – Александр Ледков

 PNAO_VaadakoLarАлександр Алексеевич Ледков (творческий псевдоним Вадако”  Ларь) – прозаик, мастер декоративно-прикладного творчествав. Пишет фольклорные вариации на темы ненецкого эпоса. Родился 20.09.1973 г. в Нарьян-Маре, окончил Ненецкий аграрно-экономический техникум.  Работает ведущим методистом отдела ДПТ Этнокультурного центра НАО. Со своими изделиями из дерева,  кости, кожи участвовал в региональных и международных фестивалях и выставках в Москве (“Северные цивилизации” и др.), Мурманске, Салехарде, Сыктывкаре и Нарьян-Маре. Автор  эпических сказаний и буклетов «Использование рога при изготовлении сувениров», «Порядок нарт в аргише».

 

Белый чум

Слово-песня село на уложенные шесты чума на утосе – последней нарте аргиша –санного поезда, проходившего мимо сопки с плоской вершиной. Снег под полозьями нарт скрипел мелодию кочевья, столь длинного, как сама жизнь народа, живущего в оленях. Слово-песня услышало, слово-песня увидело: впереди аргиша идет Ясовэй, на лыжах идет, на лыжах идет, потому что Ясовэй – великан, ни одна нарта его не выдержит, ни одна упряжка оленей его с места не стронет. Ясавэй на лыжах не спеша идет, ему торопиться некуда, оленей упряжных тяжелой работой не нагружает. Малые ребята спокойно упряжки в аргише ведут, ребята постарше на своих легковых нартах стадо оленье позади аргиша погоняют, только черные собачки бегают вокруг стада, высунув алые язычки.

Слово-песня сидело на утосе. Низкое зимнее солнце рисовало  длинные тени на голубоватом, с искорками, снегу и тени эти словно убегали от сопки, хотя никто из людей даже не смотрел в её сторону. А на плоской вершине сопки молча стояли невидимые духи и смотрели, смотрели, смотрели... Слово-песня оглянулось на духов, вспорхнуло и взлетело высоко-высоко, на самое большое и белое облако.

Слово-песня на облако опустилось, на край облака опустилось. На краю облака сидит старый человек, у него все белое: лицо белое, волосы белые и одежда белая – это, оказывается, Сэрако Вэсэй на облаке сидит, вниз смотрит. Сэрако Вэсэй говорит:

-    Слово-песня ко мне само прилетело, слово-песня меня услышало. Внизу идет великан во главе аргиша, внизу идет великан смертный, у него смерть есть, у меня же смерти нет, потому я на облаках могу путешествовать, не по мне – по грешной земле ходить, шагами отмерять свою жизнь, как этот великан. Я этого великана давно ищу, по всему Среднему миру его ищу, только сейчас его нашел. У великана есть то, что мне положено иметь, у великана я это заберу, силой заберу или умом, но это моё будет! Я так сказал, так и будет!

Сэрако Вэсэй поднялся, поднял руку и резко опустил её вниз. Где старик стоял – пусто стало, где только что тихо было – гром раздался, от облака до земли яркая молния белую черту провела, прямо в великана-Ясавэя молния ударила. От такого резкого грома слово-песня с облака опрокинулось, слово-песня с облака упало, слово-песня на землю упало, далеко в тундре упало, к одинокому чуму опустилось слово-песня.

 

Горит очаг в чуме, на одной стороне чума постели разложены, занавески висят, там старуха стол готовит, на стол еду ставит. На другой стороне чума вместо постелей стоит нарта женская, её полог закрыт, нарта вся закрыта, есть только маленькая щель в пологе. Старуха вовсю старается, котлы с едой снимает с очага, чайник снимает с очага, вся еда уже приготовлена старухой. Старуха очень довольна, наверно, работой своей очень довольна, еда вкусно изготовилась старухой. Как только вся еда оказалась на столе, старуха взяла блюдо с вареным мясом, обошла очаг и просунула мясо в щель полога женской нарты. Как только она просунула блюдо внутрь, блюдо с мясом внутрь положила – блюдо обратно вышло, обратно оно пустое сразу показалось, старуха его схватила и к столу отошла, со стола она стала другие яства брать и в полог нарты относить. Только положит внутрь полное еды блюдо, оно обратно пустое выходит. Всё, что на столе было, всё оказалось внутри полога женской нарты, на столе только пустая посуда осталась. Старуха ещё довольнее стала, словно сама всю еду съела, словно сама сытая стала.

Старуха стала посуду пустую мыть, гремит посудой, водой споласкивает и не слышит, как полог у нарты женской откинулся. Сидит на нарте девушка в красивой одежде, в белых пимах, а сама она такая красивая, что в чуме светло стало, от красоты светло стало.

Как только в чуме светло стало, только тогда старуха заметила, что хозяйка не' хан – женской нарты – полог откинула, старуха как раз закончила посуду мыть, в чуме чисто стало и светло стало. Старуха смотрит и слово-песня смотрит: у девушки на руках младенец. Маленький, а уже одетый в малицу и поясом подпоясан, как мужчина, младенец одетый, как взрослый одет. Красавица младенца на латы чума поставила, на пол поставила:

– Сынок мой, Вартыкоця, пришла твоя пора в Среднем мире жить, твое время пришло человеком стать. Иди теперь к своему деду, деду своему помоги, как можешь, так и помоги.

– Как моего деда найти, как ему помочь, может, ты мне поможешь, небями, может ты мне дорогу укажешь? – Вартыкоця у мамы-красавицы спрашивает.

– На лыжи деда стань, сам их одень, помочь тебе я не смогу, по земле ходить мне нельзя, я небесный житель, мне в белых пимах по земле ходить нельзя, иначе на небо не попаду, на небе жить не смогу. Как на лыжи станешь, посох деда возьми, посох тебе дорогу укажет, до деда сам дойдешь, ему поможешь, сам решишь, как ему помочь. Теперь пойдешь, теперь ты – человек, у тебя своя дорога, а меня своя судьба ждет, что звёздами на небе мне предначертана. Пока ко мне обрати свой слух, слово скажу тайное, послание передай...

Вартыкоця выслушал слово материнское, молча выслушал, только из глаз по слезинке упало, две слезинки упало на латы чума, после чего он, не оглядываясь, вышел из чума. А девушка обратно полог своей нарты закрыла, теперь она закрыла полог плотно, даже щели не оставила. Вартыкоця одной рукой дверь чума откинул, одной рукой дверь чума закрыл за своей спиной, на улицу вышел Вартыкоця, следом за ним слово-песня вылетело из чума через макодан.

Смотрит Вартыкоця, к чуму прислонены лыжи, лыжи великана, для него лыжи, как лодки плоскодонные, большие лыжи, огромные лыжи. Вартыкоця лыжи на снег положил, перед собой положил, к чуму обернулся, к чуму шест приложен, немного поменьше, чем шесты чума – этот шест, наверно, это посох деда и есть. Вартыкоця посох одной рукой поднял, с посохом на лыжи встал, лыжи ему в самый раз оказались, впору ему лыжи, Вартыкоця посохом оттолкнулся, как птица быстрокрылая полетел на лыжах, за Вартыкоця только поземка снежная поднялась. Вартыкоця быстро на лыжах идёт, а слово-песня быстрее его летит, вперед него улетело слово-песня.

 

Слово-песня прилетело к сопке с плоской вершиной. Около сопки не видно оленей, аргиша не видно около сопки и духи на сопке не стоят, на вершине сопки никто не стоит. Оказывается, все духи внизу сопки собрались, на склоне сопки собрались духи, духи силой держат великана на склоне сопки, за руки, за ноги духи удерживают великана. Напротив великана, напротив сопки стоит Сэрако Вэсэй, Сэрако Вэсэй стоит не на земле, он стоит на маленьких облачках, его ноги опираются на белые облачка, Сэрако Вэсэй не касается земли. Сэрако Вэсэй стоит и пускает из рук белые молнии, молнии он пускает в великана, у великана малица вся в дырах от молний, сквозь дыры блестит кожа великана. Великан увернуться не может, от молний закрыться не может, его держат безмолвные духи, они держат и молчат, а Сэрако Вэсэй только говорит, его голос, как гром:

- Отдай мне свою дочь, смертный великан, а не то я тебя насквозь своими молниями пробью, и кровавого места не останется от тебя и косточек от тебя не останется. Отдай свою дочь!

Великан молчит, великан не отвечает, только там, где молнии его кожи касаются, шипение раздается, на его коже от молний черные следы остаются. Все равно молчит великан, от Сэрако Вэсэй только лицо отворачивает, на него смотреть не хочет. Некому за великана заступиться, некому за него слово сказать, все, кто с ним кочевал, все разбежались от молний и грома, люди и олени испугались грома и молний.

Наверно, смерть великану пришла, он свою смерть увидел. Смерть на него похожа, лицом похожа, только очень маленькая ростом его смерть, может, у тех, кто ростом большой – смерть ростом маленькая, а у тех, кто ростом обычный, у того смерть тоже обычного роста. Только так подумал великан, его «смерть», маленькая ростом, великану говорит:

- Видно, я успел вовремя, успел тебя увидеть, пока ты не умер. Я не твоя смерть, я твой внук, меня моя мать отправила к тебе, вовремя мать к тебе отпустила. Меня зовут Вартыкоця, помочь я тебе пришел.

Великан не ответил, только улыбнулся, а Вартыкоця как дунет на великана, с великана все духи улетели, удерживающие великана духи опрокинулись и на другую сторону сопки скатились. Как великан освободился, Вартыкоця к Сэрако Вэсэй повернулся, Вартыкоця к  Сэрако Вэсэй обратился с такими словами:

- Белый старик, Сэрако Вэсэй! Наверно к тебе мои слова будут, эти слова мне мать передала, для тебя эти слова будут. Моя мать так говорит: «Когда будет готов небесный чум, летающий чум когда приготовишь, я сама на небо приду, сама на небо поднимусь». Как будто все слова сказал, которые мне мать сказала.

Только сказал эти слова Вартыкоця, Сэрако Вэсэй исчез, только молния в небо ушла, да гром далекий раздался. Как Сэрако Вэсэй исчез, Вартыкоця помог деду-великану подняться на ноги. Вартыкоця провел рукой по ранам деда, все раны зажили, новая кожа на ранах выросла. Вартыкоця провел рукой по дырявой малице деда, все прорехи исчезли, малица, как новая, стала. Только помог Вартыкоця деду, посмотрел он наверх, на вершине сопки собрались духи и молча сверху на людей смотрят. Вартыкоця духам поклонился:

- Простите, что обидел вас, духи этого места, не сердитесь на меня и на моего деда. Вот вам от меня подношение. Тут Вартыкоця снял с пояса нож в ножнах, медными полосками обитых и положил нож в ножнах перед духами. Дед-великан снял со своего пояса точильный камень в чехле, украшенном медными заклепками, и тоже положил чехол с камнем перед духами. Только сделали подношение, духи в сопку ушли, духи успокоились, духи приняли подношение. А Вартыкоця и дед-великан отправились на лыжах своей дорогой, а слово-песня тоже полетело, к одинокому чуму полетело.

Через макодан опустилось слово-песня в чум, а в чуме старуха вовсю старается, ещё больше еды готовит, хотя в пологе женской нарты и щели не видать, вся нарта закрыта. Но старуха еду готовит и такая довольная, что вся разрумянилась, то ли от готовящейся еды и тепла очага, то ли от того, что так старается и еды готовой так много, что почти ставить некуда. Еды готовой много, горячей еды много, а она ещё готовит, да ещё    и песню вполголоса напевает, песню о том, что хорошо, когда есть для кого еду готовить. Только у старухи чайник медный закипел, только она чай заварила, как у чума дверь отворилась. Вошли в чум Вартыкоця и дед-великан, как раз к столу готовому пришли. Хоть и быстро слово-песня по тундре летит, Вартыкоця и дед-великан тоже быстрые оказались – на лыжах они, как на крыльях, летят. Дед-великан к старухе обратился:

- Здравствуй, мать-старуха! Исходил я семь тундр, но ничего не нажил, а наверно все потерял.

Это сказал дед-великан старухе, матери своей, и вместе с внуком Вартыкоця подошел к женской нарте.

- Здравствуй, дочь моя! Пришло твое время от нас уйти, столько лет я тебя растил, да видно растил не для жизни на земле, сама ты выбрала свою жизнь.

На нарте полог откинулся, в чуме еще светлее стало, дочь деда-великана, мать Вартыкоця, говорит:

- Давно я тебе говорила, не для жизни на земле я родилась, не удержать меня на земле, сама свою жизнь выбираю. Теперь пришло время исполнить своё задуманное, звездами предсказанное. Но тебе я оставила внука, моего сына, это часть меня самой, это мой мизинчик, потому и зовут его Вартыкоця.

Дочь дед-великана показала свою руку, на ладони не хватает мизинца.

- Теперь сами живите, а мне пора.

Только так сказала, ударила молния, через макодан прямо в нарту молния ударила, девушка-красавица исчезла, молния обратно через макодан в небо взметнулась.

Старуха подошла к деду-великану и Вартыкоця:

- Не горюй, мой сын, не горюй, мой правнук! Она ведь давно говорила, что она житель неба, теперь она живет на небе, а мы живем на земле. Пришла пора есть, вся еда готова и на столе вас ждет, пора есть.

Тут мужчины сели за стол и стали есть, кушали молча, а мать-старуха им еду подкладывала и была очень довольна тем, что мужчины воздали дань её умению готовить и все съели. Как только мужчины поели, дед-великан поднялся и сказал Вартыкоця:

- Пойдем, у меня к тебе слово есть.

Мужчины вышли из чума и слово-песня за ними вышло.

- Вартыкоця, теперь моё время пришло, не горюй, не печалься. Теперь ты живи в Среднем мире, всё, что тебе надо – своим трудом заработаешь. А я идолом стану, на пути кочующих стану, мимо меня проходите: в конце зимы – на  север, в конце лета – на юг. Я стану знаком на пути других ясавэев. Вот и все мое слово.

Дед-великан повернулся и исчез, на его месте появился камень большой, выше чума.

Вартыкоця вздохнул, все-таки тяжело потерять в один день мать и деда, повернулся и пошёл в чум.

- Бабушка, собирайся! Пришла пора идти на север, зима кончается, пока чум готовь, а я оленей соберу.

Так сказал Вартыкоця и из чума вышел.

Вартыкоця встал на чистый снег и нарисовал посохом дедовским круг, внутри круга он нарисовал оленей: одни олени с большими рогами, другие с маленькими, много оленей он нарисовал, целый круг оленей нарисовал. Как всё нарисовал, со стороны Вартыкоця на круг посмотрел, воздуха в грудь набрал и дунул на круг с оленями. Как дунул, снег до земли почти сдул, облако снежное поднялось, облако поднялось, и стал снег вниз опадать. Снег опал, в воздухе чисто стало, там, где было снежное облако, оказалось стадо оленье, в стаде олени: у кого большие рога, у кого маленькие рога, все как на снежном рисунке было, все так вышло. Сколько оленей нарисовал, столько оленей и стало. Взял Вартыкоця тынзей – аркан и пошел оленей имать, для аргиша оленей стал ловить. Пока Вартыкоця оленей ловил, бабушка-прабабушка хозяйство чумовое на грузовые нарты укладывала. Так Вартыкоця и бабушка аргиш справили, как всё справили, Вартыкоця слепил из снега собачку, выдернул из амдера – шкуры на своей легковой нарте – кусок шерсти и приложил к снежной собачке, вся собачка шерстью покрылась.  Вартыкоця дунул на собачку и собачка ожила.

- Оленей за нами веди, позади аргиша оленей веди, собака с шерстью, как у оленя шерсть, – сказал Вартыкоця созданной им из снега собачке и сел на первую нарту, на легковую мужскую нарту сел во главе аргиша.  Вартыкоця поехал, а собачка обежала стадо оленье с одной стороны и погнала оленей за тронувшимися аргишами.

Вартыкоця ведет мужской аргиш, бабушка-прабабушка следом за ним ведет женский аргиш и идут аргиши мимо каменного знака, большого, как великан, идут аргиши на север, зима заканчивается, к лету придут олени к соленой воде и будут есть просолённый мох и морскую пену, а в конце лета отправится Вартыкоця с бабушкой к южным лесам, к тайге отправится, опять мимо каменного знака пройдут, с дедом опять встретится, деду свой знак оставит. Так они и кочуют, бабушка для Вартыкоця невесту нашла, красивую и красиво шьющую меховые вещи, одежду, обувь; так и живут, так и кочуют под синим небом с белыми облаками.

Плывут над тундрой облака, а одно облако больше всех, белее всех. В центре облака стоит белый чум, в белом чуме живут белые люди, там живут Сэрако Вэсэй и Сэр Не, у них все белое: лица белые, одежда белая и все вещи их белые. Сэр Не очень красивая, когда она из белого чума выходит, белое облако становится ещё белее, ещё светлее и мир под облаками становится чище и светлее. И рада Сэр Не, что сын её Вартыкоця кочует под белыми облаками, и он рад каждому облаку, словно мать свою увидел.

Стоит в тундре каменный знак, выше чума камень стоит, с каждым годом камень будто выше становится, наверно дед-великан растет. Мимо камня каждый год идут аргиши и олени по пути своему кочевому. И рад дед-великан, что живут его потомки по закону им завещанному: кочевать в конце лета на юг, кочевать в конце зимы на север. И растут у подножия каменного знака кучи из оленьих рогов и медных украшений, развеваются на ветру суконные полоски и звенят колокольчики. И все, кто кочует, делают дары духам различных приметных мест, делают дары духам сопок и речек, мимо которых проходят, и духи не мешают людям жить земной жизнью.

 

Вот, как будто всё пока.

Слово-песня дальше полетело над тундрой  сквозь время.

Ти малда.

 

 

Хасава сюдбя

 

Сколько себя помню, я все время в чуме нахожусь. Кроме меня, в чуме моя мать и моя сестра старшая, больше никого нет. Когда просыпаюсь, передо мной еда готовая, чай горячий и мясо свежее. Еду мне мать готовит, из чума выйдет, в чум войдет, всегда с едой заходит. Пока я маленький, каждый день кушаю, каждый день засыпаю под песню мамы. Потом мама принесла маленький сверток, сказала: «Вот, нашла маленькую девочку». Старшая моя сестра спросила: «Где нашла?» Мать ответила: «На берегу ивняковой речки, вокруг кочки бегала». Сестра моя опять спрашивает: «Не убежит?» Мать наша говорит: «Нет, я ей ручки-ножки туго спеленала, теперь только кормить будем, потом к нам привыкнет, никуда не убежит». С тех пор так и живем, мама и старшая моя сестра, они нас двоих, маленьких кормят. Недолго так жили. Как только в макодане по ночам стало темно становиться, послышался снаружи шум большой и еще говорили голосами разными. Кто там были, все вокруг чума ходили, а в чум не заходили. Потом слышно было, как уехали все. С той поры, меня и сестренку маленькую, старшая наша сестра кормит. Сестра из чума выйдет, в чум войдет, тоже, как мать, с едой заходит. Так дальше живем.

Сколько времени прошло, не знаю. Сестра моя младшая уже по чуму ходит-бегает, в очаг дрова подкладывает, только я все сплю, а когда не сплю, то еду ем. Старшая моя сестра еду готовит, а младшая ей помогает. Теперь я просыпаюсь не каждый день, а только тогда, когда в макодан полная луна смотрит. Когда просыпаюсь, передо мной много еды и чайник медный горячий и целая нога оленя, задняя или с лопаткой. Старшая сестра совсем почти взрослая стала, а младшая уже сама куколки из сукна и клювиков шьет, сама с собой играет. Однажды я не от луны проснулся, проснулся от шума большого. Смотрю, сестренка маленькая под балаганом прячется, а у старшей сестры две косы заплетены, в каждой косе бусы разноцветные и подвески медные. От бус в чуме, словно радуга играет, от подвесок звон переливчатый. Хоть в чуме и звонко от подвесок, но слышно, как вокруг чума ходит кто-то.  Вокруг чума ходит, а в чум не заходит. Сестра старшая тучейку с подушки взяла, из чума вышла. Как из чума вышла, шум поднялся, потом тихо стало. С этого времени, меня младшая моя сестра кормит, младшая моя сестра мне новую одежду шьет, на меня ее одевает. Теперь вдвоем живем.

Теперь я долго сплю. Просыпаюсь, когда на меня, через макодан, солнце горячее, прямо сверху смотрит. А другой раз просыпаюсь, когда на меня очень темная ночь смотрит. Когда просыпаюсь, целый день пока в макодан смотрю. В макодан смотрю, потом кушать начинаю. Теперь передо мной целый стол еды, чайник сестра двумя руками с очажного крюка еле снимает, а потом я целую тушу оленя ем, летом с кровью горячей, зимой мясо-строганину. Моя младшенькая сестра мне большую одежду шьет. Шьет из шкур медных, а нитки у нее железные, а иголка серебром блестит. Как она мне еду готовит, я не вижу. Вижу только, как посуду пустую со стола убирает. Как стол уберет, она рядом садится, по голове меня гладит. Когда по голове гладит, она песню поет, ту песню, которую нам мама пела, когда мы маленькие были.

 

«У речки ивняковой чум стоит,

В речке вода, сверху вниз течет,

Весной лед по речке вниз идет,

Летом по речке, рыба вверх поднимается.

 

Спи, мой маленький мальчик,

А когда проснешься,

Не ходи ты, по речке вверх,

Не ходи по речке, ты вниз».

 

Сестра младшая песню поет, а сама плачет. А слезы такие горючие, что в моей медной малице дырки появляются. Потом я засыпаю, а когда просыпаюсь, на мне новая малица, без дырочек. Видно, пока я спал, сестра новую малицу сшила. Так живем.

Я сплю теперь так крепко, что просыпаюсь, когда сестра младшенькая меня медной колотушкой в лоб ударит. Колотушка от удара на другую сторону чума отлетает, а я только лоб чешу, спросонья. Младшая моя сестра подросла, красивая выросла, высокая, стройная, наверно имя ей будет «Ябтане». Ябтане мне говорит:

–  Кушай братец хорошо, пока еда есть. Как бы тебе потом, без меня, не голодать.

От таких слов у меня в глазах слезы. Хочу ей ответить, а слова сказать не могу, язык, как хвост тайменя, только вверх-вниз поднимается-опускается. Я к сестре руки протягиваю, она меня за руки поднимает, я сажусь. Сестренка мне стол готовит. Что на стол ставит, я сразу съедаю. Два чайника у сестры. Один греется, из другого я чай пью. Как попью из одного чайника, из другого пью. Пустой чайник сестра водой наполняет, опять его над очагом вешает. Пью, пока медная малица насквозь мокрая не станет, от пота на спине. Потом я оленину ем. Теперь я ем мясо сушеное и вяленое. Над очагом туши оленей висят, макодана не видно. Когда мясо съем, тогда через макодан небо видно. Когда наемся, мне Ябтане новую малицу протягивает. Старую малицу сестра помогает мне снять, новую малицу сестра помогает одеть. Когда оденусь, голова сама на подушку клонится. Сестра Ябтане меня по голове гладит, я сразу засыпаю. Сплю теперь долго.

Во сне я по облакам хожу. Я такой большой, что земля меня не выдерживает. Где пройду, там озеро, где отдыхаю, лежа, там море. Тогда я на облака поднимаюсь, по ним хожу. По облакам ходить очень хорошо, мягко, сверху видно все. Там олени ходят, там деревья от ветра гнутся, а там, в океане, медведи с моржами за льдины борются. А вот чум стоит, маленький, меньше облака. В чуме сопит кто-то, видно крепко спит. Чум маленький, а облака большие, мешают смотреть. Я на облака дунул и из них снег выдул, снег на чум начал падать.

Тут я проснулся. На меня, с макодана, снежок упал. Сестры моей, Ябтане, не видно. В чуме темно, только в очаге маленький огонек, да в макодане свет сквозь снег еле пробивается. Я лежу, по сторонам взглядом вожу. Никого нет. Стол пустой, над очагом ничего не висит, ни чайника, ни котла и мясо не сушится. На мне малица заиндевела по краям, да на рукавицах. Что же мне делать? Засунул я руки в рукава малицы, себя по бокам похлопал, от снег отряхнул. Снег отряхнул, стал садиться. Руку согнул, под себя подвернул. Другую руку тоже согнул, с другой стороны под себя подвернул. Воздух в грудь вдохнул, из груди выдохнул, руками толкнулся. О, я сел. Сам сел. Что дальше делать?

Сверху, на меня, снова снежок упал. Я руку поднял, снег с головы смахнул. Что же дальше делать? Мама моя ходила, сестры мои ходили, неужто я не смогу ходить? Руками я подтянул к себе ноги, подняв вверх колени. Дальше я оперся на постели руками и оттолкнулся-качнулся вперед. Теперь я сижу на корточках. Руками я теперь оперся впереди себя, немного наклонился вперед, согнув немного руки в локтях, и резко оттолкнулся руками. Мои ноги распрямились и я поднялся. Оказывается, высокий вырос, головой чуть шесты не сломал, чум немного не уронил. Стою крепко, дальше надо шаг сделать. Став крепко одной ногой, я поставил другую ногу впереди себя. Перенеся вес на выставленную ногу, я сделал первый шаг. Качнув теперь другую ногу вперед, я сделал второй шаг. Так я научился ходить.

Сначала я пошел к двери. Полог не откидывался, я только снега в чум нагреб. Отойдя от двери, я посмотрел вверх. Потом я поднял руку и дотянулся до макодана. На шестах лежал снег. Значит чум занесло снегом. Как же выйти? Тут внизу затрещало. Я посмотрел вниз и увидел огонь. Огонь тут же успокоился. Но я услышал тихий голос. Чтобы разобрать его, я встал на четвереньки и приблизил свое ухо к очагу. На железном листе лежала зола и три горящих уголька.

– Дай мне еды и я помогу тебе выйти из чума, –  услышал я тихий, скрипучий голос.

Я огляделся. У железного листа было пусто. Посмотрел вперед, нет дров. Потом вспомнил, младшая сестра, когда была маленькая, брала дрова около двери. Оглянувшись, увидел охапку дров. Пока я оглядывался, дрова искал, в очаге затрещало. Один уголек погас. Быстро подняв полено, я с тревогой поглядел на огонь. Если положу целое полено, огню станет плохо и он совсем погаснет. Голодному нельзя много еды сразу давать. Пока я раздумывал, огонь опять затрещал, еще один уголек погас. Тогда я ударил по полену ладонью. Полено рассыпалось на лучинки. Осторожно я положил к последнему угольку лучинку-щепку. Огонь тут же перешел на лучинку. Я положил несколько лучинок, огонь разгорелся. Сверху я навалил остальные лучинки и стал выбирать среди дров тонкие поленья. Их я потом положил костром на очаг. Огонь стал молча лизать дрова, а я сел, скрестив ноги и стал ждать. Нельзя мешать кушающему. Насытится, сам скажет свое слово.

На огонь смотрю. Огонь спокойно горит, хорошо горит, дыма вовсе нет. Я на огонь смотрю, а в глазах вдруг цветные пятна какие-то. Я глаза закрыл, цветное мельтешение не проходит. Глаза открыл, цветные пятна в картинку сложились. Вижу, стадо оленей большое. Где олени пройдут, там разрытый снег остается. Вот олени через широкую реку, по льду, переходят. Олени идут, а лед, как женский платок на ветру, колышется. Оленей много, а пастух один. Пастух пешком ходит, рядом собака бегает. Пастух рукой махнет, собачка в ту сторону побежит, все стадо поворачивает. Тут картинка на цветные пятна распоролась. Опять огонь вижу, он спокойно горит. Я глаза на миг закрыл, открыл, новая картинка. На морском берегу, прислонившись к сопке, лежит великан. Голова на склоне сопки, тело на берегу, ноги в морской воде. Таких больших людей я не видел, мои мать и сестры про него не говорили, наверное, эта картинка от старых времен мне привиделась. Может быть, такие люди раньше были, люди были, как великаны. Картинка новая стала, наверно, из будущего картинка. Потому как, на картинке я был, только старый. На голове все волосы белые, а спина согнутая, как сопка. Как себя увидел, старого себя увидел, рассердился. Сердитый стал, на ноги резко поднялся. В глазах темно стало, в висках кровь, как медная колотушка, стучит. На огонь грозно смотрю, резкое слово ему сказать хочу. Мой язык меня не слушает, во рту у меня по щекам изнутри стукает. Слова сказать не могу, как теленок мычу-мекаю: «Ме-ме, ме-ме», да руками на огонь махаю. Тут огонь спокойно говорит:

–  Покажи мне свой язык.

Я сердитый, на огонь исподлобья смотрю. Наверное, если ему язык покажу, ничего плохого не будет. Этот огонь моя мать зажгла, можно ему свой язык показать. Я склонился, рот открыл, язык домашнему очагу показываю.

–  Ну-ка, поближе. Поверни чуть голову. - огонь мне, как маленькому говорит.

На железный лист я руками оперся, ближе к огню склонился, рот шире открываю. Тут в очаге щелкнуло, из очага искорка мне прямо на язык выскочила. Искра язык мне обожгла, я на ноги опять вскочил:

– Ай, больно ведь. - воскликнул я. Как только это сказал, тут же рот двумя руками закрыл, только глазами из стороны в сторону смотрю. На огонь посмотрел.

–  Теперь можешь говорить, теперь у тебя свое слово есть. - сказал огонь. Тогда я огню свое слово сказал:

–  Как мне отсюда выйти?

– Сначала положи на железный лист все дрова так, чтобы, когда одно полено сгорит, ко мне другое падало.

Раз огонь говорит, дрова надо так сложить. Я все дрова поднял, на железный лист положил. Как только тонкие поленья догорят, к огню новое полено скатится. Это полено сгорит, другое следом скатится. Все дрова так положил. Огонь снова говорит:

–  Поищи под подушкой.

Какая подушка? Я только одну подушку знаю, на которой сам спал. Наверно, под ней надо поискать. Я к постели подошел, руку под подушку засунул. Там лежит что-то. Я подушку убрал. Под подушкой, оказывается, пояс лежит. Я пояс поднял. Пояс поднял, к очагу отошел. От очага свет идет, лучше видно стало. Пояс мужской оказался. На поясе пряжки, с семью запорами пряжки. На поясе семь ножей висят, как лучи солнца. На поясе семь клыков подвешены, от семи хищников клыки висят. На поясе два чехла висят. Один чехол из кожи шитый, там кремень и огниво лежат. Другой чехол железный, на чехле заклепки медные, а внутри чехла оселок – точильный камень. На поясе рубежей медных нет, на поясе, как на чехле точильного камня, медные заклепки. Заклепок семь раз по семь. Из очага слышно:

– Подпоясывайся. В пору ли тебе пояс будет.

Я подпоясался, от семи запоров пряжек только щелкнуло. В самый раз мне пояс. Под одной рукой у меня ножи висят, под другой — чехлы, кожаный да железный.

–  Слушай меня, я скажу, как из чума выйти. Но запомни, через три года вернись в чум. Эти дрова я три года есть буду. Через три года ты придешь, новые дрова мне принесешь. А теперь, как ты из чума выйдешь. Надо тебе через макодан выпрыгнуть, только так из чума можешь выйти. Как из чума выйдешь, сам решай, что дальше тебе делать.

Ну что же, раз через макодан прыгать, значит через макодан прыгать. Я ближе к железному листу встал, прыгнуть собрался. Тут огонь говорит:

–  Погоди, тебе имя надо дать. Ты взрослый стал, мужчиной стал, наверно, имя тебе будет «Нярава мальтятна Хасава».

– Спасибо тебе за все, огонь моего чума. Через три года вернусь, новую еду тебе принесу. А пока, прощай! - сказал я и прыгнул. Через макодан прыгнул, сквозь снег прыгнул. Как выпрыгнул, так рядом на снег и ногами стал.

Оказывается, пока я вставал, огонь кормил и с ним разговаривал, на улице темнеть стало. Ветер снег гоняет, а на небе братья-сполохи друг другу разноцветные тынзеи-арканы начали метать. Хорошо на улице, воздух свежий, а в небе звезды на меня смотрят, удивляются, откуда я такой появился, откуда выскочил.

Пусть все знают, я есть. Я есть и у меня слово есть. Я ходить могу, говорить могу и передо мной тундра, как стол. Куда хочу, всюду могу пойти.

–  Хэй, земля и все, кто по земле ходит! Я иду! Я –  Нярава мальтятна Хасава!

 

На сегодня пока все.

 

По тундре хожу

 

Я иду по тундре.

По тундре, рядом со мной, озорник-ветер свищет, снег с одной стороны сопок на другую перекидывает. Снега этой зимой много выпало. Я когда первый шаг сделал, по пояс провалился. Глубокий снег. Оленей видел, они снег разрывали, до ягеля снег раскапывали. До ягеля добираются, голова с рогами в ямке, рогов ветвистых не видно. Видно только хвостики оленьи. Такой глубокий снег. По глубокому снегу, с непривычки, идти сразу тяжело. Нога глубоко проваливается, пока одну ногу поднимаешь, другая под снег уходит. Сначала надо по снегу научиться ходить. Первым делом, я подвязки на пимах, под коленками, потуже перевязал. Вторым делом, я малицу повыше поднял, поясом перетянул, подол короткий оставил. Третьим делом, надо капюшон-сюму с головы скинуть, на спину скинуть. Только, я ведь Хасава, я в чуме вырос. Мой капюшон-сюма всегда на спину скинут. Так голове легче и слышно далеко вокруг. Слышно, как за той сопкой дикие олени под снегом ягель ищут. Слышно, как под этой заснеженной кочкой мыши-лемминги земляные орешки грызут. А еще здесь, в тундре, я слышу морской прибой. На далеком берегу слышно, как прибой льдины береговые ломает.

Пимы мои крепко подвязаны, малица высоко подпоясана, капюшон на спине висит. Только чтобы по глубокому снегу ходить, этого мало. Чтобы по снегу ходить, надо легче стать. Из головы тяжелые мысли убрать надо. В голове, если тяжелых мыслей нет, сразу легко становится. Перед тем, как по снегу ходить, много кушать нельзя. Много покушаешь, даже по земле тяжело ходить, не то что, по снегу. Я ведь, как из чума вышел, вовсе не ел. Как проснулся, совсем не ел. Последний раз я ел перед тем, как уснуть. Сколько я спал, я не знаю. Наверное, долго спал. Так долго спал, что мой чум выше макодана снегом занесло. Из чума я вышел, через макодан вышел, из макодана выскочил. Теперь мне по заснеженной тундре идти надо. Я, наверно, бедный. У меня оленей нет, около чума оленей не видно. Около чума ни одной нарты не видно. Может под снегом они, а может вовсе их нет. Если у меня оленей нет, значит я бедный. Если я безоленный, по тундре буду пешком ходить. Пока надо по снегу научиться ходить. Пимы подвязаны, малица подпоясана, ветер мои волосы треплет. Голова моя легкая, тело легкое. Сейчас мне надо легкими шагами идти. Я по снегу пошел легкими шагами. Ноги мои глубоко в снег не проваливаются. По снегу теперь хорошо иду, легко. Мои первые следы на снегу были похожи на ямки разрытые, оленями разрытые будто. Когда далеко от чума отошел, мои следы похожи на ямки от куропаток, когда куропатки из-под снега вылетают, на такие ямки мои следы похожи. Легко теперь иду, быстро теперь иду.

По снежной тундре иду. Мои ноги меня несут туда, куда мой взгляд падает. Мой взгляд падает за горизонт. Что за горизонтом, это вижу. Вижу я тридцать чумов. Чумы стоят на сопке, сопка как колода. Все чумы на сопке стоят, а в центре три больших чума стоят. У этих чумов стоят три нарты. На каждой нарте сидит оленевод. Им на нартах хорошо сидеть, они люди оленные, они по тундре пешком не ходят, у них недалеко от чумов олени пасутся. Ребята-пастухи недалеко от чумов оленей пасут, недалеко от чумов ездовых быков держат. Если быки недалеко от чумов, можно их быстро в нарты запрячь. Три оленевода, на нартах сидящие, хотят ехать куда-то наверное, если быков ездовых недалеко от чумов держат. Я захотел имя их узнать, как зовут этих трех оленеводов. Тут один из них говорит:

– Старший Вай, он к нам идет. Проснувшийся Нярава мальтятна Хасава к нам идет.

– Вижу его, Младший Вай. Если Нярава мальтятна Хасава к нам идет, Хасава к нам сам придет. Оленей можно пока не трогать. Хасава к нам быстро идет. К нашим чумам он через одну луну придет.

Имя я их узнал, это Три Вай будут. Эти Три Вай сильные, они меня увидели, они меня уже ждут. К ним надо идти. Если они сильные, надо посмотреть, какие они сильные? Я к ним пошел. Дорогу свою узнал, теперь со своего пути не сверну. Теперь я по тундре не просто иду. По тундре я иду, через сильных людей иду, их силу проверить иду.

Ноги мои по снегу меня легко несут. Я, как голодный зверь, быстро иду. Моя горячая кровь меня вперед толкает. Мои руки хотят потрогать других людей, крепкие ли у них кости? Моя сила к другой силе ведет. И другое чувство меня ведет. У этих Трех Вай олени есть, а у меня нет. Это зависть во мне появилась. Из зависти я к Трем Ваям иду, из зависти хочу оленей отобрать. Я резко остановился. Мое лицо красное стало. Захотелось стать маленьким и спрятаться в норку лемминга. Новое чувство появилось — стыд. Пока стою, подумать надо. Я на сопку ближнюю поднялся, ладонью снег в сторону подвинул. На чистое место сел, думать стал.

«Три Вай оленные люди. Оленей у них хватает. У них оленное счастье, наверное, есть. Оленное счастье можно только своим трудом заработать. В тундре обманом не разбогатеешь, воровством богатым не станешь. Три Вай за своим оленным счастьем, может быть, своими ногами ходили. Три Вай –  люди старшего возраста. Олени у них есть от того, что сами с молодости работали. С малых лет они, наверно, сами за оленями бегали, следы оставляли на снегу, как я сейчас оставил.» – Так я подумал, на следы свои посмотрел. Следы увидел, сразу на ноги вскочил. Я следы оставил, по следам можно мой чум найти. Надо так сделать, чтобы я ходил без следов. Я ведь не буду, как заяц-ушкан, следы путать, петлять ведь не буду. Я человек, Хасава, мне прямой дорогой ходить лучше будет.

На сопке я во весь рост стою, по сторонам смотрю. С сопки далеко видать. Тундра наша ровная, как стол, с сопки видно далеко. Вижу, лесок близко, всего один день пути, одна ночь дороги, как раз к утру подойду. На том месте, где сидел, я снег обратно ладонью сгреб, чтобы земля не стыла, у сопки чтобы макушка не стыла, может сопка тоже чей-то дом. Снег разровнял, сам с сопки спустился, в сторону леса пошел. По дороге ничего не случилось, потому к лесу как раз утром и вышел.

Когда я к лесу подходить стал, на боку у меня что-то задрожало, в бок стучать стало. Я вниз посмотрел, на пояс посмотрел. Железный чехол, в котором точильный камень-оселок находится, чехол на цепочках из стороны в сторону качается. Я чехол железный открыл, оттуда выскочило завернутое в кожу. Я только успел руку поднять, только успел это завернутое ладонью поймать. Это оселок оказался, в мягкую кожу-замшу завернутый оселок, оказывается, был, чтобы о стенки железного чехла не стучал. Осторожно кожу развернул, внутри оселок сверкающий, многогранный, в каждой прозрачной грани луч солнечный и маленькая радуга. Только до оселка дотронулся, в голове моей голос появился, голос говорит: «Возьми большой нож, нож для мяса достань». А зачем мне нож для мяса, мне нож нужен для дерева, мне нужен пя’ хар, нож для дерева. Я поднес руку к поясу, к среднему ножу, нож будто сам в руку лег. Я на оселок посмотрел, на нож посмотрел, может поточить надо? Осторожно проверил пальцем, нож острый оказался, будто только точили его. Оселок я обратно в кожу завернул, в чехол его вернул, в железный чехол. Оселок положил, теперь нож, пя’ хар, в ножны вернуть надо. Я же не злодей, с ножом в руках ходить. Я ненец, у ненца нож на поясе висит, нож для дела нужен, а у ненца дел много, вот нож и годится всегда, всегда нож под рукой. Это другие люди нож тайно носят, злодеи тайно ножи носят или в руках его держат, чтобы зло творить, чужие жизни укорачивать.

Только хотел я нож в ножны вложить, как в близком леске зашумело, с деревьев снег осыпался, а из кустов зверь выскочил большой. Зверь большой, четыре его ноги, будто сосенки молодые, холка его, как чум детский игровой, а на горбоносой голове рога, словно шесты торчат из двух макоданов. Оказывается лось выскочил, прямо на меня выскочил, на меня бежит. Я стою, жду, может лось меня увидит, с дороги свернет, в другую сторону побежит. Но лось все равно на меня бежит, думает может быть, что я дерево, может хочет меня, как дерево, уронить, с корнем вырвать. Я руку с ножом поднял, острием вверх поднял. Лось от меня на расстоянии тынзея был, когда я руку поднял, только я руку поднял, лось уже на расстоянии вытянутой руки оказался. Я только успел ладонь сжать, крепко нож в руке зажал. Лось сам в мой кулак с ножом стукнулся, лбом стукнулся. От удара моя рука в локте немного согнулась, от удара мои ноги в снег на пол-ладони погрузились. От удара лось на месте остановился, его уши красные стали, от удара у лося из ушей кровь брызнула. Лось остановился, сразу на бок упал, сразу умер от удара. Я на лося смотреть стал, в первый раз лося вижу, в первый раз такого большого лося вижу. Интересно, почему он на меня выскочил, почему меня стороной не обежал? Вдруг там, откуда лось выскочил, громкий рык раздался, маленькие ветки с деревьев, как давеча снег от лосиного шума, ветки с деревьев падать стали. Сначала лиственница за кустами упала, лиственница в обхват шириной, за ней береза упала, из такой березы хороший хорей можно сделать. Тут над кустами поднялся другой зверь, он, как человек, на двух ногах стоит. У него руки одеты в темную шкуру, а на руках его когти, длиной как мой нож в руках. Голова у зверя, как темный капюшон – сюма, только лицо закрывает. Тут зверь рот открыл, это морда медведя оказывается, а из его пасти клыки торчат, чуть меньше моего ножа в руках. Медведь пасть разинул, из пасти рев раздался, наверно, убитого мною лося увидел, наверно это его добыча была. Рев медведя такой громкий, что снег около него, наполовину снег до земли выдуло. Только я на месте стою, жду, что медведь дальше делать будет. Наверное, он на меня напасть должен, ведь сейчас зима, а не лето. Медведь из берлоги поднялся, его лось разбудил может быть, берлогу разрушил, от этого медведь сердитый стал. От рассерженного медведя лось бежал без оглядки, поэтому на меня наткнулся, на мою руку наткнулся. Пока я об этом думал, медведь стал на четыре лапы и на меня побежал, очень быстро побежал. Я к медведю два шага сделал, рукой взмахнул и черенком ножа медведя стукнул в лоб, между глаз его стукнул. У медведя из ушей кровь брызнула, из ушей мозг брызнул, его четыре лапы в стороны растянулись, передо мной медведь распластался, умер медведь. Я двух зверей убил, за два шага я два больших зверя положил. Наверно, я сильный человек, только одной силы мало будет, надо знать, где силу применить. Я к лесу шел и я к лесу подошел, надо свое дело делать. Нож я в ножны, наконец, положил и к лесу пошел.

Я пошел туда, откуда два больших зверя на меня выскочили, по их следам пошел. Сквозь кусты прошел, между деревьями прошел, до середины маленького леса дошел, до опушки дошел. Вот где это началось, вот берлога разрушенная, лось её разрушил, медвежий сон нарушил. Лось ветки обгладывал, высоко висящие ветки доставал, вот и не заметил, как на берлогу навалился, берлогу разрушил. Отсюда лось бежал без оглядки, не до веток ему было, только бы от медведя, проснувшегося зимой, убежать, от медведя-шатуна убежать. От разрушенной берлоги медведь за лосем устремился. У медведя сил много было, потому что только половина зимы прошла, медведь только одну лапу сосал, пока в берлоге спал, одну лапу сосал. Это весной медведи тощие, потому что обе лапы сосут в берлоге, если им никто не мешает. А так, этот медведь сильный был, по следам лося, по раскиданному им снегу, медведь быстро бежал, пока до меня не добежал. По следам зверей я ходил, смотрел, до сломанных деревьев дошел, до деревьев, сломанных медведем, дошел. Это то, что мне нужно.

Лиственница большая, широкая, я по лиственнице ладонью похлопал, кору с лиственницы рукой смахнул. Потом я нож достал, пя’ хар достал, нож для дерева. Ножом я ветки срезал, ножом я вдоль лиственницы провел, лиственницу пополам разрезал, вдоль разрезал. Три раза я ножом вдоль провел по дереву, я из лиственницы две доски гладкие вырезал, две доски для лыж я вырезал. Внизу я ровно подрезал, наверху я заострил — это кончики лыж будут. Затем, я все ветки собрал, кору собрал, все, что от лиственницы осталось, собрал и у сломанной березы сложил. Теперь я березу поднял, за верхушку одной рукой взял, другой рукой ствол у верхушки обхватил, ладонью обхватил. За верхушку я всю березу через ладонь протащил, все ветки, всю кору-бересту снял. Ножом я вверху и внизу подровнял и получился у меня посох, как хорей — посох. После этого всю бересту положил в одну кучу, около все ветки от березы и лиственницы положил. Достал я из кожаного чехла кремень и огниво. Огниво в одну руку я взял, кремень в другую и легонько провел огнивом по кремню. Посыпались искры, искры на бересту упали, береста загорелась. Я на бересту горящие ветки положил, огонь костром запылал. Огниво и кремень обратно положил в кожаный чехол на поясе. Костер у меня разгорелся.

Две доски, две гладкие доски я поднял, над костром подержал, острые концы досок подержал над огнем. От жара кончики досок загнулись наверх, загнулись как концы лыж, лыжи у меня получились. В костер я ветки подбросил и пошел в сторону, убитых мною, зверей.

Подошел я убитому медведю, большой медведь был. Я по шкуре медведя ладонью похлопал, от кончика носа до хвоста похлопал, потом нож достал, нож для выделки шкур достал, по животу у медведя убитого надрез сделал, надрез на лапах сделал. Затем за хвост потянул и всю шкуру снял, с медведя шкуру снял. Потом к лосю подошел. У лося я обухом ножа постучал по основаниям рогов, рога отвалились. Дальше, всего лося по шкуре похлопал, ладонью похлопал. Ножом сделал надрезы по животу и ногам, взял за хвост, за хвост всю шкуру снял. Теперь у меня две шкуры, шкура медведя, шкура лося. По шкурам, по мездре я провел ножом для выделки шкур, все сало снял, весь жир, шкуры я ножом выделал. Шкуры выделал, нож обратно на пояс повесил, в ножны положил. Со шкурами и тушей лося я к костру возвратился, к лыжам вернулся.

Снова лыжи я к костру поднес, теперь над костром по всей длине лыжи провел. От тепла костра, от смолы нагретой мои лыжи стали прочные, стали крепкие. На нижней стороне смола горячая выступила. Тут я обе шкуры я на лыжи натянул, одну лыжу обтянул шкурой медведя, другую — шкурой лося. Горячая смола приклеила мездру шкур к нижней стороне моих лыж. У меня хорошие лыжи получились, как раз мне по длине. Лапы и ноги на шкурах у меня стали как завязки на лыжах. Лыжи сделал, займусь приготовлением пищи. В костер положил остальные ветки и занялся разделкой туши лося.

Теперь из ножен на поясе я вынул нож для мяса, разделочный нож достал. Первым делом я тушу лося я освежевал, затем голову от туши отделил. Потом взял березовый посох, который сделал, и на посох тушу лося нанизал. Тушу лося, на посохе, я на костром подвесил, жариться подвесил. Костер недолго горел, до вечера горел, до вечера мясо туши лося хорошо прожарилось. Как мясо приготовилось, я и поужинал слегка, всего лося я съел, только косточки да ребрышки остались. Все кости в одно место положил. Все съел, стал ко сну готовиться. У догорающих углей положил сегодня сделанные лыжи, на лыжи я, как на латы, уселся. Потом я подобрал немного снега около себя, сделал два снежных комка, посмотрел наверх и подкинул эти два комка в сторону неба, в сторону Верхнего мира. Затем улегся на лыжах и уснул до утра.

Снится мне, будто стою я у большого камня, у горы стою. Эту гору ни справа обойти, ни слева обойти, это гора — Камень. На самом верху Камня, облака свои бока о каменные вершины чешут, на самом верху Камня, ветер с одной вершины на другую, свистя, скатывается. Камень никак обойти нельзя, ни сбоку, ни по верху. Камень можно пройти только насквозь. В этом месте Нум ножом Камень разрезал, в этом месте ущелье узкое. Ущелье шириной, чтобы упряжка прошла, по ущелью можно пройти аргишом, в одну сторону пройти можно. Если с двух сторон аргиши будут идти, им не разойтись. Чтобы аргиши навстречу друг другу не шли, кто аргиш ведет, сначала в ущелье кричат-спрашивают: «Кто по Каменному ходу идет?» Если никто не отвечает, аргиши через Каменный ход идут.

Снится мне, стою перед Каменным ходом. Один стою, у меня упряжки нет, у меня аргиша нет. Я сразу в ущелье пошел, я один — вот в ущелье и пошел сразу, если что, через препятствие на моем пути перепрыгну. По ущелью долго иду, по бокам камень, камень весь в царапинах от рогов оленей, под ногами камень, камень весь в щербинках от копыт оленей. Свет в Каменном ходе сверху падает, поэтому когда темнеть стало, я наверх посмотрел. Сверху на меня три камня падают, каждый камень размером как чум будет. Я в сторону отойти не могу, вперед или назад отойди не успеваю, вот камни мне на голову и упали. В глазах темно стало, от боли из глаз то ли слезы, то ли кровь брызнули, мое лицо мокрым стало. Я глаза открыл, тут я проснулся.

Я проснулся, мое лицо мокрое, на моем лице вода. Это вода от снега. Те снежные комья, что я в небо кинул, к утру эти снежные комья на мое лицо упали. Снег на меня упал, я не проснулся, от моего тепла, от моего дыхания, снег растаял, в воду растаял, от воды я проснулся. Вовремя я проснулся, утро настало. Талую воду с лица смахнул, умылся, в дорогу пора двигаться.

На лыжи встал, одна моя нога стоит на лыже, подбитой шкурой медведя, другая нога — на лыже, подбитой шкурой лося. Одну ногу я привязал лапами медведя, когти медведя, как защелки, сцепились друг с другом, другую ногу привязал ногами лося, копыта лося сцепились между собой, словно пряжки. Я посох поднял, посохом оттолкнулся, на лыжах заскользил. В снег совсем не проваливаюсь, на лыжах ходко иду, быстро иду. На ближайшую сопку поднялся, на свои следы посмотрел, следов от лыж не видно, где я прошел, следов нет. Мои лыжи шкурами зверей подбиты, сзади на лыжах короткие хвосты зверей висят. Эти хвосты следы от лыж заметают, где я на лыжах прошел, не видно, что я здесь прошел. Я  незаметно хожу, не видно, где я прохожу. Теперь проверить надо, как быстро на лыжах ходить могу? Стоя на невысокой сопке, я вперед посмотрел, другую невысокую сопку увидел. Та сопка недалеко, один олений переход до той сопки будет. В сторону той сопки я крикнул вполсилы, громко не крикнул, негромко крикнул. Как крикнул, к той сопке я на лыжах устремился, посохом оттолкнулся и до той сопки на лыжах помчался. До сопки я быстро докатился, на сопку быстро поднялся и остановился. На вершине сопки остановился и повернулся в сторону той невысокой сопки, откуда я примчался. Только повернулся и услышал звук своего крика, от той сопки эхо своего крика услышал. Значит, на лыжах быстро хожу, быстрее крика хожу, быстрее эха хожу. Я посмотрел в сторону Трех Вай, их чумы стоят далеко за горизонтом, в той стороне стоят, я в их сторону пошел, до Трех Вай пошел. Я иду не быстро, я иду не медленно, я спокойно иду, на лыжах спокойно качусь, на сопки поднимаюсь, с сопок скатываюсь, я на лыжах иду неторопливо.

 

На сегодня пока опять все.

 

У Трех Вай

 

Пока шел до стойбища Трех Вай, до колодоподобной сопки шел, ничего не случилось. Ночь сменяла день, день — ночь, мне светили звезды, солнце светило. Пока я шел — новая луна выросла. К полнолунию я к Трем Вай вышел. Ночью я к ним не пошел, по ночам злодеи к людям ходят, да духи Нижнего мира, я же пришел посмотреть только. Три Вай — первые сильные люди, которых я увидел, вот и пришел на них посмотреть. Я стойбище Трех Вай обошел, я встал на той стороне, где солнце поднимается, на восточной стороне я стал. Солнце подниматься стало, я к людям пошел. На лыжах я подошел к трем чумам в центре стойбища, подошел к Трем Вай, сидящих на своих нартах. Три Вай на нартах сидят, молчат, моего слова ждут, на меня смотрят. Я стою, тоже молчу, на Трех Вай смотрю. Друг на друга мы смотрим, молча глядим, за то время, что мы молчим, можно костер разжечь. Тут Старший Вай говорит:

– Здравствуй, Нярава мальтятна Хасава! Давно тебя ждем, такого сильного человека давно ждем.

Я стою, молчу, будто снова говорить не могу. Я размышляю: «После таких слов недруг обычно хлопает рукавицами, хочет показать свою силу, бороться хочет. А Три Вай сидят, просто на меня смотрят, пусть смотрят, от их взглядов мне ни тепло, ни холодно».

Три Вай на меня посмотрели, потом все трое повернули голову к чуму и Старший Вай сказал, в сторону чума слово отправил:

– Женщина, Нярава мальтятна Хасава пришел, издалека Хасава пришел, встречай гостя!

Дверь чума, как крыло птицы взметнулось, дверь чума стремительно открылась. Из чума красивая женщина вышла. На женщине паница красивая, таряв’ паны на ней, из белки её паница шита. Женщина сама красивая и одежда её красивая. Она на меня смотрит и улыбается. Это моя мать, оказывается, она ко мне подбежала, меня за пояс обняла. Моя мать маленького роста, мне она по пояс будет. Имя её будет «Саване».

– Пойдемте в чум, добрую встречу праздновать будем! – сказал Старший Вай. Старший Вай слово сказал, все Три Вай с нарт вскочили, на ноги встали, в чум Старшего Вай пошли. Моя мать, Саване, за руку меня взяла, к чуму повела, дверь мне открыла, в чум войти помогла, сама зашла.

В чуме столы накрыты, на столах еда лежит, мясо, рыба и другая еда на столах разложена. Над очагом большой чайник висит, большой медный котел висит, чайник и котел согрелись, осталось за стол сесть. Старший Вай меня за руку повел к столу, за середину стола усадил. Три Вай тоже за стол сели, моя мать нам мясного супа всем подала, мясо на костях мягкое, вкусное, косточки все с мозгом, после мяса из костей мозг вынимаем, костный мозг очень вкусный. После мясного супа стали есть еду, на столе разложенные мясо и рыбу стали есть. Хозяйка чума всем чай наливает, чай горячий, чай ароматный.

Тут в чум жены Среднего Вай и Младшего Вай вошли. Одна из них несет в руках кусок белого, на снег похожий комок несет, другая несет ледяной кусок, внутри льда вода плещется. В чуме тепло, от очага жарко, а снег и лед, которые жены Вай занесли, не тают. Младший Вай кусок снега взял и стал его ножом колоть, обухом ножа раскалывать, на мелкие куски снег расколол, всем нам по несколько кусочков дал. Я снег в руки взял, а он в руках не тает, что делать — не знаю, на других решил посмотреть. Смотрю, Три Вай от кусочков снега откусывают и горячий чай пьют, когда чай пьют, даже причмокивают, наверно очень вкусно чай с этим снегом пить. Я тоже попробовал чай пить со снегом, сначала кусочек снега лизнул, на языке очень сладко стало, потом чай отпил, оказывается и вправду с этим снегом чай очень вкусный. Вкусный чай, сладкий чай очень хорошо пить, большой чайник мы быстро выпили, не заметили, как в чайнике весь чай выпили.

Чай попили, Старший Вай взял лед в руки, пока мы чай пили, кусок льда не растаял и вода внутри не вытекла и не замерзла. Старший Вай по льду ладонью хлопнул, из куска льда кусочек коры вылетел. Моя мать на стол поставила новую посуду, тоже изо льда сделанную, новая посуда маленькая, меньше чашки для чая. Моя мать для всех новую посуду поставила, она сама села к столу и жены Среднего Вай и Младшего Вай с другого края стола сели. Старший Вай в маленькую посуду стал воду наливать из куска льда, который в руках держал. Он всем налил, все подняли маленькие чашки и стали друг с другом этими чашками стукаться, от прозрачных чашек звон пошел, как они посудой позвенели, стали опрокидывать воду из маленьких чашек себе в рот. Воду опрокинули, чашки поставили, кто взял кусок рыбы, кто мяса и стали их жевать. Я решил эту воду попробовать, выпил её и будто внутрь меня огонь полился, сначала сквозь горло огонь пошел, потом огонь в мои жилы проник, жарко мне стало. Я кусок мороженной рыбы взял, в горящий рот кинул, разжевал и огонь во рту поутих. Моя мать немного выпила, что осталось, она в огонь плеснула, от обжигающей воды огонь вспыхнул, ему обжигающая вода, наверно, тоже нравится.

Тут я говорю Старшему Вай:

– Вы и вправду сильные люди, у вас и снег сладкий и лед не тает, хотя внутри него обжигающая вода находится.

Все рассмеялись, а Старший Вай говорит:

– Это не лед и не снег, это — товары русских купцов. Чай мы пили с сахаром, а потом мы пили водку. Русские купцы разный товар привозят и меняют его на шкуры лисиц и песцов.

В моей голове от русской водки весело стало и я вместе со всеми посмеялся, оказывается есть вещи, которых я не знаю, значит с другими людьми общаться надо, у них учиться надо жизненным вещам.

А моя мать после русской водки погрустнела, она тяжело вздохнула и запела, колыбельную песню, которую мне пела, запела:

 

У речки ивняковой чум стоит,

В речке вода, сверху вниз течет,

Весной лед по речке вниз идет,

Летом по речке, рыба вверх поднимается.

 

Спи, мой маленький мальчик,

А когда проснешься,

Не ходи ты, по речке вверх,

Не ходи по речке, ты вниз.

 

– Зачем ты, мой маленький мальчик, из чума ушел, зачем ты хочешь свою горячую кровь пролить? – так моя мать мне сказала.

– Я в чуме один остался, в чуме никого не было, вот и пошел вас искать, моих родных искать. Вот, тебя нашел, потом сестер своих найду, как им живется, посмотрю, – я матери ответил, я её успокоить хочу. Старший Вай мне говорит:

– Твоя мать, Саване, хорошо живет, в нашем стойбище она главная среди равных, никто её не обижает, все её слушаются.

Все Три Вай и их жены головами кивают, слова Старшего Вай подтверждают.

Моя мать грустить перестала, она мне говорит:

– Ты теперь большой стал, теперь ты сам дорогу выбираешь. Только до смерти своей не доходи, по миру живых ходи, в Среднем мире живи, себя береги.

 

Хватит, на сегодня пока все.

 

 

Наши Афиши

Мы ВКонтакте

 

Сувенирная лавка

Ваше мнение

Как вы оцениваете работу ГБУК "ЭКЦ НАО"?

Год экологии в России

 

logo-ge-color

Счётчик посещений


mod_vvisit_countermod_vvisit_countermod_vvisit_countermod_vvisit_countermod_vvisit_countermod_vvisit_countermod_vvisit_counter
mod_vvisit_counterСегодня456
mod_vvisit_counterВчера719
mod_vvisit_counterНа этой неделе3295
mod_vvisit_counterВ этом месяце18031
mod_vvisit_counterВ прошлом месяце19032
mod_vvisit_counterВсего341452

Сейчас на сайте 20
Ваш IP 107.22.15.235

 

Baner_CRB

 

Baner_Tel